Главная страница
qrcode

Родари Джанни. Грамматика фантазии (Введение в... Джанни Родари Грамматика фантазии (Введение в искусство придумывания историй)


НазваниеДжанни Родари Грамматика фантазии (Введение в искусство придумывания историй)
АнкорРодари Джанни. Грамматика фантазии (Введение в.
Дата04.06.2019
Размер2,06 Mb.
Формат файлаdoc
Имя файлаРодари Джанни. Грамматика фантазии (Введение в...doc
ТипКнига
#782
страница8 из 10
Каталог
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

- А что я буду делать потом?

- Потом ты пойдешь в школу.


- А потом?

- А потом в другую школу, чтобы узнать еще больше полезных

вещей.


- А потом?

- Вырастешь, выйдешь замуж...

- Ну уж нет...


- Почему?

- Потому что я живу не в сказке, а по-всамделишному.

"Выйти замуж" прозвучало для нее по-сказочному, ведь свадьба - это традиционная концовка сказки, участь всех принцесс и принцев, живущих в ином мире, не в том, в котором жила моя собеседница.

Следовательно, сказка полезна и с этой точки зрения, она - средство приобщения ребенка к жизни людей, к миру человеческих судеб, к миру истории, как писал когда-то Итало Кальвино в предисловии к "Итальянским сказкам".

О том, что сказка - это кладезь характеров и судеб, откуда ребенок черпает сведения о реальности, которой он еще не знает, черты будущего, о котором еще не умеет задумываться, говорилось неоднократно. Говорилось и другое, и тоже правильно, что сказки чаще всего отражают архаичные, отсталые культурные модели - по сравнению с социальной действительностью и техническими достижениями, с которыми будет сталкиваться, взрослея, ребенок. Но эти возражения отпадут, если принять во внимание, что сказки составляют для ребенка особый мир, некий театрик, отделенный от нас плотным занавесом. Мир не для подражания, а лишь для лицезрения. Но лицезрения активного, когда на первый план выступает не столько содержание сказки, сколько интересы слушателя. Примечательно, что, когда детство вступает в реалистическую пору, когда важнее всего содержание, сказка перестает интересовать ребенка; и происходит это именно потому, что ее "формы" перестали поставлять сырье для его жизнедеятельности.

Создается впечатление, что в структуре сказки ребенок видит структуру собственного воображения и что он в то же время его в себе развивает, создавая одно из необходимейших средств познания мира, овладения реальностью.

Слушание - это тренировка. Сказка для ребенка такое же серьезное и настоящее дело, как игра: она нужна ему для того, чтобы определиться, чтобы изучить себя, измерить, оценить свои возможности. Например, чтобы измерить свою способность противостоять страху. Все разговоры о том, что сказочные "ужасы", всяческие чудовища, ведьмы, кровь, смерть (например, Мальчик-с-Пальчик, отрубающий головы семерым дочкам Лешего) якобы оказывают отрицательное воздействие на ребенка, мне представляются неубедительными. Все зависит, образно говоря, от обстоятельств, при которых ребенок встречает волка. Если он слышит о нем из уст матери, в мирной домашней обстановке, никакой волк ему не страшен. Ребенок может делать вид, что он боится (эта игра имеет свой смысл для выработки самозащитной реакции), но он уверен: стоит папе показать свою силу или маме запустить в волка туфлей, как тот, поджав хвост, убежит.


- Если бы ты в это время была, ты бы его прогнала, да?

- Конечно! Надавала бы ему как следует, и дело с концом.

Если же ребенка гнетет страх, от которого он не может избавиться, то напрашивается вывод, что страх этот сидел в нем раньше, до того, как волк появился в сказке, сидел где-то внутри, глубоко укоренившись. Значит, волк - не причина страха, а симптом его проявления.

Если историю о Мальчике-с-Пальчик, покинутом с братьями в лесу, рассказывает ребенку мать, то он не станет опасаться, что подобная участь может постигнуть и его, а сосредоточит все свое внимание на знаменитой находчивости крошечного героя. Вот если мамы нет дома или оба - и мама, и папа - в отлучке и ту же сказку рассказывает кто-нибудь другой, ребенка она может напугать только потому, что подчеркнет его положение "покинутого". А вдруг мама больше не вернется? Таков мотив внезапно нахлынувшего страха. Такова проекция на "ось слушания" подсознательных опасений и опыта уже испытанного одиночества; однажды уже так было: он проснулся, звал, звал, но никто не откликался. Стало быть, законы "расшифровки" сказки не одинаковы для всех, они особые, частные, сугубо личные. О "типовом" маленьком слушателе можно говорить лишь в общих чертах, фактически же совсем одинаковых не найдется даже двух.

39

РЕБЕНОК, ЧИТАЮЩИЙ КОМИКСЫ

Если имеется "ось слушания", то имеется и "ось чтения". Попытаемся ее исследовать. Прослеживая или воображая мыслительную деятельность ребенка, читающего комикс, можно сделать интересные открытия.

Ребенку шесть или семь лет. Он уже вышел из того возраста, когда комиксы ему читал отец или когда он придумывал текст сам, интерпретируя рисунок по признакам, доступным ему одному. Теперь он умеет читать. Комикс - его первое самостоятельное и мотивированное чтение. Он читает потому, что хочет узнать, о чем в комиксе идет речь, а не потому, что ему это задано. Читает для себя, а не для других (не для учителя), не для того, чтобы отличиться (получить хорошую отметку).

Прежде всего от него требуется уметь находить и распознавать в чередующихся ситуациях персонажи, твердо помнить, кто есть кто, несмотря на меняющиеся позы, выражения лиц, а иной раз и цвет, значение которого ребенок сам же и истолкует: красный - злость, желтый - страх... Но закон "психологического цвета" не постоянен, рисовальщик волен всякий раз вводить свой, новый - значит, надо заново его и открывать, и интерпретировать.

Каждому персонажу необходимо дать собственный голос. Правда, почти всегда видно, откуда тянется ниточка, заканчивающаяся облачком с текстом: если это реплика, то ниточка идет изо рта, если мысль, то из головы персонажа (кстати, для того чтобы отличить текст, высказанный вслух, от текста-мысли, тоже нужен навык).

Когда между персонажами происходит диалог, ребенок должен уметь определить, кому принадлежат реплики, понять, в каком порядке они следуют (в комиксе хронология событий не всегда соответствует ходу типографской строки слева направо), не одновременно ли произносятся - может быть, пока один персонаж говорит, другой думает, или думает одно, а говорит другое, и так далее.

Кроме того, ребенок должен узнавать и различать место действия - в помещении происходит дело или на улице; отличать, что появилось нового, как это новое сказывается на персонажах, схватывать детали, наталкивающие на мысль о будущих поступках персонажа, о которых сам персонаж не догадывается, ибо он, в отличие от внимательного читателя, не всеведущ. В комиксе фон почти никогда не служит декоративным целям, он всегда функционально связан с повествованием и его структурой.

Чтобы восполнить пустоту между одним рисунком и другим, требуется активная, сверхактивная работа воображения. В кино или на телевизионном экране образы сменяются беспрерывно, действие - сплошное. В комиксе же действие, начавшееся на первом рисунке, уже на втором, минуя промежуточные стадии, может завершиться. Персонаж, на первом рисунке горделиво гарцевавший на коне, на втором - валяется в пыли: момент падения - целиком плод воображения. Само действие не показано, виден только его конечный результат. Предметы все время меняют ракурсы, надо представить себе, какой они проделали путь от первоначального положения к новому. Всю эту работу должен проделать мозг читателя. Если кинематограф можно уподобить обычному тексту, то комикс - стенографической записи: чтобы получить текст, ее еще надо расшифровать.

Одновременно читатель не должен упускать из виду обведенных "облачками" надписей, он обязан ухватывать их стилистические оттенки (не спутать "плюх" со "вжжик") и определять их происхождение. В наиболее банальных комиксах палитра звуков весьма ограниченна и груба. В юмористических же или в более замысловатых комиксах к основным звукам нередко добавляются придуманные, их тоже надо уметь расшифровывать.

Полностью же сюжет слагается лишь после того, как воображение соединит воедино все компоненты - субтитры, диалоги, звуковые комментарии, рисунок и цвет, выстроив в сплошную линию многочисленные черточки сценария, канва которого в течение долгого времени оставалась неуловимой. Читатель главная фигура, только благодаря его усилиям приобретает смысл все, что содержится в комиксе: характеры действующих лиц - они не описаны, а выявляются через поступки, вытекающие отсюда взаимоотношения и, наконец, само действие, предстающее перед читателем скачкообразно.

Для шести-семилетнего ребенка это, как мне кажется, занятие достаточно трудоемкое, требующее усиленной работы мысли и фантазии, независимо от уровня и содержания самого комикса, сейчас не о том речь. Воображение ребенка не остается пассивным, комикс его все время подстегивает, заставляет анализировать и синтезировать, классифицировать, делать вывод. Раз от ребячьей головы требуется усиленное внимание, а от фантазии выполнение самого высокого ее назначения, для пустопорожних домыслов места нет.

Я бы даже сказал, что до некоторых пор главный интерес ребенка к комиксу определяется не содержанием, он тесно сопряжен с формой и сутью комикса как выразительного средства. Ребенку важно овладеть техникой этого дела, вот и все. Он читает комиксы, чтобы научиться читать комиксы, чтобы усвоить соответствующие правила и условия. Ему доставляет больше удовольствия сама работа воображения, нежели знакомство с приключениями персонажа. Игра собственного ума, нежели сюжет. Конечно, категорическому делению эти два момента не поддаются. Но различать их стоит, это лишний раз поможет нам избежать недооценки возможностей ребенка, недооценки той серьезности и прилежания, с какими он относится к любому делу. Все остальное о комиксах уже было говорено-переговорено, плюсы их и минусы известны, и в повторении я не вижу смысла.

40

КОЗА МСЬЕ СЕГЕНА

Однажды ученики Марио Лоди прочли в классе историю о бедной козочке господина Сегена, которой надоело ходить на привязи, и она убежала в горы, где, несмотря на ее героическое сопротивление, ее съел волк. Я сохранил старый номер классной газетки "Инсьеме" ("Сообща"), которую вот уже много лет, из поколения в поколение, сочиняют и рассылают друзьям школьники городка Во. В этом номере приводится дискуссия, вызванная чтением рассказа. Вот она:

Вальтер: Доде написал рассказ о козе; мы его обсудили, потому

что мы с автором не согласны.

Эльвина: Коза, описанная Доде, сбежала, потому что рвалась на

свободу, а волк ее съел. Мы переделали рассказ по-своему.

Франческа: Хозяин предупреждал козу, что в горах живет волк,

но - только потому, что хотел держать ее в неволе и доить.

Данила: Мы написали, что коза убежала и нашла свое счастье в

горах, на воле.

Мириам: Человеку хочется жить свободным; точно так же и козе.

Марио: Она имела на это право. Пусть бы волк только сунулся,

козы бы объединились и забодали его насмерть.

Мириам: Я думаю, Доде хотел показать, что, когда не

слушаешься, может стрястись беда.

Вальтер: Но ведь наша коза перемахнула через забор потому,

что хозяин держал ее в неволе, чтобы ее доить, то есть

обкрадывать; значит, речь идет не о непослушании, а о бунте против

вора.

Марио: Правильно, он крал у нее молоко, а она хотела на

свободу.

Мириам: А если хозяин нуждался в козьем молоке...

Франческа: Пусть бы хозяин водил ее гулять в горы, а она

давала бы ему за это молоко.

Вальтер: Но сам Доде говорит, что коза вовсе не желала, чтобы

ей удлинили веревку, она вообще не хотела на шее веревки, ни

короткой, ни длинной.

Франческа: Эта сказка напомнила мне о борьбе, которую

итальянцы вели, чтобы освободиться от австрийцев.

Мириам: Когда итальянцы освободились, они были счастливы, как

коза, когда она убежала в горы.

Далее в газетке следовал рассказ в том виде, в каком его пересочинили ребята. В нем мечта козочки увенчалась победой содружества свободных коз в свободных горах.

Я избрал эту историю для того, чтобы продолжить - в несколько ином направлении - исследование "оси чтения", начатое с мальчика, читающего комиксы, а также потому, что это ярчайшая иллюстрация тезиса, выдвигаемого специалистами по теории информации, согласно которому "для расшифровки сообщения у каждого адресата есть свой код".

Откровенно говоря, рассказ Доде можно было бы интерпретировать и более тонко. Речь идет не просто о случае наказания за непослушание. Коза в конце рассказа встречает смерть в славном бою. Ей можно было бы даже приписать слова: "Лучше умереть, чем жить в рабстве"... Но ребята из Во предпочли обойтись без нюансов - нюансы, так же как юмор, штука обоюдоострая. Они попросту вычленили из рассказа реакционную мораль и вынесли ей обвинительный приговор. Трагический финал в виде славной гибели - не по ним: герой, с их точки зрения, непременно должен победить, справедливость восторжествовать...

И хотя все участники дискуссии были привязаны только к содержанию, а к прелестям выразительных средств были одинаково глухи, каждый тем не менее занял свою особую позицию.

Мириам, видимо, не склонна начисто отрицать, что, "когда не слушаешься, может стрястись беда"; проявляя чисто женскую способность поставить себя на место другого человека, она говорит: а что, если хозяин "нуждался в козьем молоке"...

Франческа - реформистка, она могла бы удовольствоваться и компромиссным решением: "Пусть бы хозяин водил козу гулять в горы, а она давала бы ему за это молоко".

Вальтер - самый последовательный и самый радикальный из всех: "Коза вообще не хотела веревки, ни короткой, ни длинной"...

В итоге берет верх идея коллективизма с ее основополагающими понятиями: "свобода", "право", "сообща" (в единении сила).

Эти дети много лет живут и работают сообща, небольшим демократическим коллективом, который требует от них творческого участия в деле, стимулирует, а не подавляет, не уводит в сторону, не учит быть конъюнктурщиками. Прочтите две замечательные книги Марио Лоди "Если это происходит в Во, то есть надежда" и "Край, где всё не так". В них объяснено, что дети, произнося такие слова, как "свобода", "право", "вместе", вкладывают в них смысл, подсказанный их собственным жизненным опытом. Это не заученные слова, а слова прочувствованные, завоеванные. Свобода совести и право голоса действительно даны им. Они привыкли упражняться в критике на любом материале, включая печатное слово. Что такое опросы, отметки, им неведомо; над чем бы они в данный момент ни работали, они работают не по бюрократическим программам, не потому, что так заведено испокон веков рутинной системой, продиктованной требованиями школы как государственного установления, а потому, что этого требует жизнь. Их работа - "момент жизни", а не "момент школы".

Вот почему спор о рассказе Доде для них не классная работа, а потребность.

Большинство этих ребят - сыновья и дочери сельскохозяйственных рабочих, обслуживающих небольшую ферму в районе падуанской равнины; в этих местах - крепкие традиции социальных и политических битв, здешние люди внесли свой вклад в Сопротивление. Слово "хозяин" звучит однозначно: это хозяин фермы. Хозяин - значит, враг. Поэтому при расшифровке "послания" ключевым словом и послужило слово "хозяин".

Франческа и Мириам, подстраиваясь под существующие представления, пытаются вывести это слово из сферы классовой борьбы - вспоминают "борьбу итальянцев за освобождение от австрийцев", апеллируя к расплывчато-декламационным образам школьных учебников. Но решающее сравнение уже было проведено Вальтером, когда он поставил знак равенства между "хозяином" и "вором". На основе этого уравнения оказалось возможным подчеркнуть различие между "непослушанием" и "бунтом".

Франческа говорила о хозяине, который держал козу в неволе, "чтобы ее доить". Но Вальтер энергично отверг глагол "доить" и все связанные с ним школьные ассоциации ("овца дает шерсть..."), дабы безоговорочно заменить его бичующим "обкрадывать". Так, в ходе дискуссии слова прочитанного текста утрачивают первоначальную весомость, их место занимают другие слова, и в результате создается иная сказка, основанная на своих правилах.

В древности говорили: "de te fabula narratur" (лат. - "o тебе речь"). Не знающие латыни дети тоже примеряют к себе сказки, которые они слушают. Ребята из Во практически уже позабыли о козе и поставили в ее положение самих себя и "хозяина"; своего отца, сельскохозяйственного рабочего, и "хозяина".

На воображение ребенка-читателя (так же, как и ребенка-слушателя) сообщение действует отнюдь не подобно острию иглы, вонзающемуся в воск, оно наталкивается на энергичную ребячью личность. Это особенно наглядно видно на примере с учениками Марио Лоди, которые были поставлены в условия, благоприятные для проявления вдумчивого аспекта чтения, для творческого самовыражения. Но столкновение происходит всегда. Оно может протекать подсознательно и не дать непосредственных плодов, если ребенок поставлен в условия, при которых он слушает пассивно, лишь приспосабливаясь к тому, что ему читают, и, читая сам, не выходит за рамки культурной и нравственной модели, навязываемой текстом. Однако в большинстве подобных случаев ребенок только притворяется, что со всем согласен, - просто он так воспитан...

Расскажите ему историю козы мсье Сегена, сделав акцент на "бедах", которые ждут всех тех, кто не слушается, и ребенок поймет, что вы ждете от него сурового осуждения всякого непослушания. Дайте ему соответствующее задание, и он вам изложит вашу идею письменно. Он даже может подумать, что сам в нее верит. Но это неправда. Он вам солжет, как лгут ежедневно все дети, когда пишут в сочинениях то, чем они, по их убеждению, могут угодить взрослым. Сам же постарается как можно скорее выкинуть историю про козу из головы, забыть ее, как забываются все нравоучительные истории...

Решающая встреча ребят с книгами происходит за школьной партой. Если эта встреча протекает в творческой обстановке, где главное - жизнь, а не зубрежка, то может появиться вкус к чтению: с ним не рождаются, любовь к чтению - не врожденный инстинкт. Если же это происходит в бюрократической обстановке, если книге уготована печальная участь объекта "проработки" (переписывание, изложение, скучный грамматический разбор и т.п.), если ее будет душить привычная схема "опрос - отметка", то ребенок может овладеть техникой чтения, но вкуса к чтению не приобрести. Дети будут уметь читать, но читать будут только по обязанности. А помимо заданного урока, даже если им по плечу куда более сложные и разнообразные задачи, начнут увлекаться комиксами - возможно, по той простой причине, что в них нет ничего "школьного".

41

ИСТОРИИ ДЛЯ ИГР

Я рассказываю группе детей (для радиопрограммы "Куча историй для игр") историю о привидениях.

Привидения живут на Марсе. Вернее, влачат жалкое

существование, потому что никто там не принимает их всерьез - и

взрослые, и дети смеются им в лицо, даже греметь старыми ржавыми

цепями неохота... И тогда привидения решают эмигрировать

отправиться на Землю, где, по слухам, многие еще их боятся.

Ребята хохочут и уверяют, что они-то привидений не боятся нисколько. На этом месте мой рассказ обрывается.

Надо придумать продолжение и конец. Что бы вы посоветовали? Вот какие последовали ответы:

- Пока привидения летели на Землю, кто-то в космосе

переставил дорожные знаки, и привидения очутились на далекой

звезде.

- Зачем было переставлять дорожные знаки, если привидения

из-под простынь все равно ничего не видят: просто они сбились с

пути и оказались на Луне.

- Некоторым привидениям все-таки удалось добраться до Земли,

но только очень немногим, так что это не страшно.

Итак, пятеро детей в возрасте от шести до девяти лет, всего за минуту до этого дружно потешавшихся над привидениями, теперь с таким же единодушием стараются не допустить, чтобы привидения заполонили Землю. В качестве слушателей ребята чувствовали себя в безопасности и смеялись, но как рассказчики вняли внутреннему голосу, призывавшему к осторожности. Подсознательно их воображение теперь во власти страха (перед привидениями и, стало быть, перед всем тем, что с ними сопряжено).

Так влияют эмоции на математику воображения. Рассказ может быть продолжен, только пройдя через множество фильтров. И хотя началась история явно как гротеск, дети почуяли в ней угрозу. По "закону адресата" зазвонил сигнал тревоги, несмотря на то что по "закону передатчика" должен был бы раздаться смех.

Тут рассказчик может выбрать одно из двух: счастливый конец ("привидения затерялись где-то на Млечном Пути") или будоражащий воображение финал ("они высадились на Земле и пошли куролесить"). Лично я в данном случае выбрал путь, который вел к неожиданности: неподалеку от Луны бежавшие с Марса привидения столкнулись с привидениями, сбежавшими по тем же причинам с Земли, и все они провалились в тартарары. Иначе говоря, я попытался, в виде противовеса страху, вызвать "смех свысока". Если я ошибся, то постараюсь исправиться.

Другой группе детей, для того же цикла радиопередач, я предложил рассказ о человеке, который совершенно не спал, потому что каждую ночь до него доносились жалобные голоса, а он не мог успокоиться до тех пор, пока не прибегал на помощь к тому, кто в ней нуждался, какое бы расстояние их ни разделяло. (Герой рассказа мог за несколько мгновений перелететь из одного конца Земли в другой.) Простейшая формула солидарности. Но когда мы стали обсуждать конец, то первый мальчик, к которому я обратился, не колеблясь ответил: "Ой, я бы на его месте заткнул себе уши!"

Проще всего было из этого ответа заключить, что перед нами эгоист, антиобщественный элемент. Но мы бы ничего не доказали. Все дети по природе своей эгоцентричны, дело не в этом. В действительности упомянутый мальчик "перекодировал" ситуацию и патетическому тону предпочел юмористический: он не прислушался к жалобам, а представил себя на месте бедняги, которому ночи напролет не дают сомкнуть глаз, неважно, по какой причине.

Добавлю, что дело было в Риме, а римляне сызмала остры на язык. К тому же этих ребят нисколько не сковывала обстановка (в радиоцентре встречались уже не раз), и они не стеснялись говорить первое, что приходило на ум. Наконец, надо учитывать и присущее детям желание порисоваться.

Во время дискуссии тот же самый паренек сразу признал, что в мире много страданий, явных и скрытых, много неурядиц, но если стремиться поспеть всюду, где плохо, времени на сон действительно не останется. Однако его первая реакция все равно оказалась для меня ценной, подсказала, что рассказ о слишком добром человеке не надо кончать на патетической ноте, лучше придумать какое-нибудь приключение, сделать так, чтобы герой не был страдающей стороной, а оказывался победителем. (На том и порешили: рассказ кончился тем, что человека, который каждую ночь уходил из дому помогать людям, приняли за вора и посадили в тюрьму, но те, кому он когда-то помог, примчались к нему на выручку со всех частей света.)

Никогда нельзя заранее знать, какая деталь рассказа, какое слово, какой абзац поведет к "перекодированию".

В другой раз я рассказывал одну из историй о Пиноккио, разбогатевшем на продаже дров, которыми он запасся благодаря тому, что непрерывно врал ведь от каждой лжи его деревянный нос удлинялся. Когда открылась дискуссия по поводу концовки, мысль всех ребят заработала в одном направлении: как наказать вруна. Уравнение "ложь - зло" - неотъемлемая часть незыблемой шкалы ценностей, которые не подлежат обсуждению. К тому же этот Пиноккио заведомо известен как плут, а справедливость требует, чтобы порок был наказан. Словом, вволю повеселившись, ребята сочли своим долгом Пиноккио-пройдоху осудить. Ни у кого из присутствующих еще не было достаточно житейского опыта, чтобы знать, что есть категория воров, которые не только не попадают за решетку, но еще и становятся гражданами первого сорта, столпами общества: финал, при котором Пиноккио бы сделался самым богатым и знаменитым человеком на свете и ему бы еще воздвигли памятник при жизни, ребятам в голову не пришел.

Спор стал более оживленным и плодотворным, когда зашла речь о том, какое выбрать наказание. Тут вступило в действие устойчивое парное понятие: "ложь - правда". Дети решили, что в тот самый миг, когда плут скажет правду, все его богатства улетучатся как дым. Но Пиноккио хитер, он правды боится как огня - значит, надо изобрести такой хитроумный способ, такой трюк, чтобы он ее сказал, сам того не желая. Придумывание трюка оказалось очень веселым занятием. Даже сама "правда" (ценность ее всеми признается, но ведь веселого в ней ничего нет) повеселела, когда ее слегка подсолили "трюкачеством".

Детвора выступала в данном случае не в роли палача, призванного отомстить за поруганную истину, а в роли мошенника, который должен во что бы то ни стало перехитрить и надуть другого мошенника. Общепринятая мораль служила лишь оправданием этой их откровенно "безнравственной" забавы. Видимо, и впрямь подлинного творчества без известной толики двусмысленности не бывает.

"Открытые" рассказы, то есть рассказы незавершенные или со многими финалами на выбор, - это своего рода "задача на фантазию": имеются исходные данные, надо решить, в каком сочетании они должны предстать в конце. Но прежде, чем найти решение, надо сделать целый ряд расчетов самого различного свойства: фантастических, основанных только на развитии образов; нравственных, связанных с содержанием; эмоциональных, сопряженных с жизненным опытом; идеологических, если возникает необходимость выяснить, какое же "сообщение" заключено в рассказе, какова его направленность. Случается, спор идет о концовке рассказа, а по ходу дела всплывает вопрос, к рассказу ровно никакого отношения не имеющий. На мой взгляд, в таком случае мы вольны бросить рассказ на произвол судьбы и поступать так, как нам заблагорассудится.

42

ЕСЛИ ДЕДУШКА ВДРУГ ОБЕРНЕТСЯ КОТОМ

Я много раз и в разных местах, в Италии и за границей, давал детям незаконченный рассказ о старике-пенсионере, который чувствует себя дома лишним человеком: все - и взрослые, и дети - до того заняты, что не обращают на него никакого внимания, и он решает уйти жить к кошкам.

Сказано - сделано: старик направляется на площадь Арджентина

(дело происходит в Риме), подлезает под железный брус, отделяющий

улицу от археологической зоны - прибежища всех бездомных созданий

кошачьей породы, - и превращается в серого красавца-кота.

Порядочно намыкавшись, дедушка возвращается домой, но уже в

обличье кота. Ему оказывают самый радушный прием, уступают лучшее

кресло, холят, лелеют, поят молоком, кормят вырезкой. Пока он был

дедушкой, он был никто, а став котом, оказался в центре

внимания...

Тут я спрашиваю у ребят: "Что вы предпочитаете, чтобы дедушка оставался котом или снова стал дедушкой?"

В девяносто девяти случаях из ста дети предпочитают, чтобы дедушка стал снова дедушкой: из соображений справедливости, из чувства привязанности или чтобы избавиться от беспокойного ощущения, за которым, видимо, кроется сознание вины. Как правило, дети предпочитают, чтобы дедушку восстановили во всех человеческих правах и удовлетворили бы его требования.

До сих пор у меня было всего два исключения. Один мальчик запальчиво заявил однажды, что дедушке "следовало бы остаться котом навсегда, чтобы проучить тех, кто его обидел". А одна пятилетняя пессимистка сказала: "Пусть уж он останется котом, все равно - как было, так и будет, на деда никто не станет обращать внимания".

Смысл и того и другого ответа, составляющих исключение, ясен: они тоже продиктованы симпатией к дедушке.

Потом я спрашиваю: "А как удастся коту снова стать дедушкой?"

И тут все дети независимо от того, в каких широтах и на какой высоте над уровнем моря они живут, без колебаний указывают, что надо сделать: "Надо подлезть под железный брус, но только в обратном направлении".

Железный брус: вот оно, волшебное орудие метаморфозы! Рассказывая историю в первый раз, я даже не обратил на него внимания. Правило открыли мне сами дети, это они меня научили, что, "кто подлезает под брус в ту сторону, превращается в кота, а кто в эту, тот опять становится человеком". Имея в распоряжении эту железную штуку, можно было бы создать и другой антипод: "подлезть под" и "перелезть через". Однако на сей счет никто ни разу не высказался. По-видимому, ритуал, связанный с брусом, четко установлен правилами и вариантов не имеет. "Перелезание через", наверное, зарезервировано только за кошками как таковыми. В самом деле, когда кто-то из ребят возразил:

- Почему же другой кот, когда возвращался домой, подлез под железный брус и в дедушку не превратился? - тотчас последовало разъяснение:

- Потому, что он не подлез под брус, а перелез через него, перепрыгнул.

После чего возникает сомнение: только ли соображениями справедливости продиктовано обратное превращение кота в дедушку или же тут вступили в действие, во всяком случае послужили толчком, правила фантастической симметрии? Произошло волшебное событие, и воображение безотчетно ждет, чтобы такое же волшебство свершилось в обратном направлении. Дабы слушатель остался доволен, помимо нравственного обоснования, потребовалось еще и формально-логическое. Решение было подсказано одновременно и математическим умом, и сердцем.

Если порой создается впечатление, что решает одно лишь сердце, то объясняется это только недостаточностью анализа. Я вовсе не собираюсь тем самым отрицать, что свои резоны есть и у сердца - в том смысле, в каком о нем говорил Паскаль. Но, как мы видели, имеются свои резоны и у воображения.

43

ИГРЫ В СОСНОВОЙ РОЩЕ

В 10 час. 30 мин. Джорджо (семи лет) и Роберта (пяти с половиной) выходят из пансионата в сосновую рощу.

Роберта: - Давай искать ящериц!

Я стою у окна и наблюдаю, мне совершенно ясна подоплека этого

предложения: Роберта ловит ящериц руками, ей хоть бы что, а

Джорджо брезглив. Обычно Джорджо предлагает бегать вперегонки,

потому что он бегает быстрее, чем Роберта, но та возражает: "Нет,

давай рисовать", потому что тут она сильнее. Природа в своей

бесхитростности беспощадна.

Дети бродят среди сосен. Не столько в поисках ящериц, сколько в надежде на случай. Новалис так и говорит: "Играть - значит экспериментировать со случаем". Они избегают открытых мест, жмутся к гостиничной кухне - эта часть рощи им уже знакома. Подходят к поленнице.

Роберта: - Мы с тобой здесь прятались.

Глагол несовершенного вида прошедшего времени - признак того,

что выжидательный момент кончился, "нащупывание" вот-вот перейдет

в игру. Глагол несовершенного вида знаменует разрыв между миром,

каков он есть, и миром, превращенным в символ игры.

Дети пригнулись, они медленно крадутся вдоль поленницы, перекладывают с места на место напиленные для кухни одинаковые, ровные поленья, брать их удобно, и дети начинают их перетаскивать - за поленницей видны большая картонная коробка и корзина. Дети завладевают ими. Верховодит игрой Джорджо.

Джорджо: - Мы были в джунглях, охотились на тигров.

Сосновая роща, неотъемлемая часть каникулярных будней, как

таковая их не интересует, поэтому они свели ее к "знаку", точнее,

возвели в "знак" нового содержания (джунгли). "Когда предметы,

говорит Дьюи, - становятся знаками и обретают репрезентативную

способность замещать другие предметы, игра из простого проявления

физической радости жизни превращается в деятельность, которая

включает в себя мыслительный фактор".

Дети подходят к большому камню. Корзина и коробка (предметы становятся знаками) - это два "шалаша". Дети собирают "дрова", чтобы разжечь очаг.

Конфигурация игры открытая, то есть игра протекает как

обнаружение и придумывание аналогий. Слово "джунгли" подсказало

слово "шалаш". Но тут подключается опыт: дети столько раз уже

играли в "свой дом", что теперь невольно вставляют эту привычную

игру в игру "в джунгли".

Роберта: - Мы разводили огонь.

Джорджо: - И ложились спать.

Каждый скрывается в своем "шалаше". Свернулись калачиком, несколько секунд полежали.

Роберта: - А потом наступало утро, я ходила за курами, чтобы у нас был запас продуктов.

Джорджо: - Нет, чтобы приготовить обед.

Дети бродят - собирают сосновые шишки. 11 час. 15 мин.

Прежде всего отметим, что прошел целый "игровой" день. Время

в игре не реальное, его можно скорее назвать упражнением на время,

подытоживанием опыта, связанного со временем: наступил вечер

значит, надо ложиться спать; настало утро - надо вставать.

Собирать в сосновой роще шишки - казалось бы, что может быть

проще, - это занятие напрашивалось с самого начала. Но дети

отложили его до тех пор, пока, изъятые из своего ботанического

контекста, шишки не превратились в "кур", не приобрели нового

значения, не "заиграли". Соприкосновение на оси глагольного отбора

могло произойти благодаря начальному "п" слова "пинье" (шишки) и

"полли" (куры). Воображение работает во время игры по тем же

правилам, что и в любой другой области творчества.

11 час. 20 мин. Прошло всего пять минут после "ночевки", а уже снова пора ложиться спать.

Еще один момент: на ось игры "в джунгли" проецируется другая

классическая игра - "в папу и маму". Таков смысл "укладывания

спать", привносимый отчасти подсознательно.

Джорджо: - Я хочу послушать тишину.

Джорджо произносит эти слова с особой интонацией, явно

подражая своей учительнице, призывающей "поиграть в тишину".

Отметим, что игра все время колеблется между двумя "уровнями"

опытом и воображением.

Роберта: - Ку-ка-ре-ку! Пора вставать.

На призыв к театрализации, исходивший от Джорджо, который

"изобразил учительницу", девочка тут же откликнулась, "изобразив

петушка". В обоих случаях дети превратили себя в "знаки": Джорджо

- в знак "учительница", Роберта - в знак "петух".

Но вот прошел и второй день. Почему нужно, чтобы прошло так

много времени? По-видимому, для того, чтобы увеличить разрыв между

игрой, творчеством и повседневностью. Чтобы "отойти подальше",

"углубиться" в игру.

Джорджо: - А теперь пошли на охоту!

Дети встают, некоторое время бродят молча. Снова подходят к поленнице. 11 час. 23 мин.

Роберта: - Я выпью пива.

Джорджо: - А я - аперитив.

Поленница внезапно превратилась в бар. Почему игра сделала

этот зигзаг, не ясно. Может быть, потому, что исчерпана основная

тема. Но наиболее вероятно, что ребятам, в то утро позавтракавшим

наспех, - им не терпелось скорее идти играть - захотелось поесть,

хотя бы символически. Раз они охотники, то имеют право пить

напитки, которые им обычно не дают.

У Джорджо на поясе два пистолета. Один он протягивает Роберте. Поначалу это не пришло ему в голову, а Роберта слишком самолюбива, чтобы просить. Теперь, после того как они дважды вместе переночевали, дар этот имеет значение признания: Джорджо признает Роберту равным партнером в игре. (Только и всего?)

Роберта (приставляя дуло к виску): - Я кончала жизнь самоубийством.

Сцена длится всего несколько мгновений - нечто вроде

молниеносной любовной трагедии. На сей счет необходимо было бы

послушать психолога.

Роберта: - Я превращалась в мумию, а ты убегал.

Догадываюсь, почему она вспомнила про мумию: видела по

телевизору.

11 час. 25 мин. Относят поленья туда, откуда взяли, на поленницу, видимо, игра окончена. Джорджо из тех детей, кому внушили, что "вещи надо класть на место". Новому виду работы сразу задается ритм: Джорджо подбирает поленья, а Роберта забрасывает их на поленницу.

Роберта: - Я кидала.

Этот глагол несовершенного вида указывает на то, что сбор

поленьев и укладывание их на поленницу превратились в игру, в

"знак". "Я их кидаю" значило бы работать, трудиться, "я кидала"

исполнять некую роль.

11 час. 35 мин. Возле поленницы стоят весы. Ребята делают попытку взвеситься. Не выходит. В качестве "эксперта" подключается бабушка Джорджо, помогает им и сразу же удаляется.

11 час. 40 мин. Роберта усаживается в картонную коробку и предлагает "играть в клоунов". Делает вид, что падает, кувыркается.

Джорджо не принимает предложения: - Лучше давай кататься с горки.

Они подтаскивают коробку к камню, сооружают подобие "горки" и несколько раз с нее скатываются.

11 час. 43 мин. Коробка превратилась в "лодку". Дети забираются в "лодку". "Плавание" совершается от поленницы к камню и обратно.

Джорджо: - Тут есть островок. Давай высадимся. Только лодку надо привязать, а то ее унесет. Взбираются на камень.

Новая трансформация: раз камень - это "остров", значит,

сосновая роща уже не "джунгли", а "море".

Сбегали за корзиной. Теперь у каждого по "лодке". 11 час. 50 мин. "Подплывают" к весам, это - еще один "остров".

Роберта: - Теперь уже был другой день.

На этот раз переход от одного дня к другому произошел без

"ночевки". Оказалось достаточным объявить об этом, как о

свершившемся факте. В действительности очередной перескок во

времени лишь подчеркивает расстояние между игрой "в джунгли" и

игрой "в море".

Распевая, таскают на себе свои "лодки". Снова пускаются в плавание. Коробка Джорджо опрокидывается.

Роберта: - Море бушевало.

Джорджо упал не нарочно, а по-настоящему, таким образом,

глагол несовершенного вида ("море бушевало") подхватывает и

использует промах, истолковывая его творчески, согласно логике

игры.

Джорджо опрокидывается несколько раз подряд. Чтобы сгладить отрицательное впечатление, произведенное неловкостью, паясничает. Роберта смеется. Теперь Джорджо играет "в клоуна", и смех Роберты - достойная награда.

А нет ли в этой клоунаде элемента ухаживания, "свадебной

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

перейти в каталог файлов


связь с админом