Главная страница
qrcode

2 - Екатерина Федина - Рассказы (выборка). Екатерина федина серебряные браслеты Однажды мы с Деваки отправились на базар. Деваки сказала Калиндюшка, пошли, дорогая, со мной на базар, хочу выбрать себе серебряные браслеты на ноги


НазваниеЕкатерина федина серебряные браслеты Однажды мы с Деваки отправились на базар. Деваки сказала Калиндюшка, пошли, дорогая, со мной на базар, хочу выбрать себе серебряные браслеты на ноги
Анкор2 - Екатерина Федина - Рассказы (выборка).doc
Дата24.06.2020
Размер99,5 Kb.
Формат файлаdoc
Имя файла2 - Екатерина Федина - Рассказы (выборка).doc
ТипДокументы
#52924
Каталог

Екатерина ФЕДИНА

Серебряные браслеты
Однажды мы с Деваки отправились на базар.

Деваки сказала: «Калиндюшка, пошли, дорогая, со мной на базар, хочу выбрать себе серебряные браслеты на ноги».

Я чуть не описалась от изумления. «Деваки, ты не заболела ли, звезда моя? На кой тебе сдались браслеты, ты же отреченная монашка, ты же одно пенджаби носишь уже полгода, не красишься, живешь без денег, спишь в дхармошале на бетонном полу на циновке..»

«Ну, вообще-то я хиппи, ты знаешь? – продолжала Деваки, плавно увлекая меня на базар, - Да.. Я была хиппи, и у меня были такие длинные волосы, которые я красила в черный цвет и по пять сережек в каждом ухе, и в носу… Я люблю металл и феньки.» Деваки одернула свой голубой монашеский чадр, которым она всегда покрывала голову, грудь и плечи, продемонстрировав мне поочередно то одно, то другое проколотое ухо, а потом нос, в его правой ноздре сверкнул крохотный синий камушек. «Да, весь пирсинг при ней, очевидно, Деваки хиппи..» - подумала я и еще более озадаченно на нее взглянула. Деваки лишь пожала плечами: «Ну, вот хочется мне браслетов, сама не знаю, встала утром и подумала: «Хочу браслеты». Если очень хочется, значит надо. Ложное отречение от мирских соблазнов ни к чему не приведет».
Как всегда был пыльный и теплый день. На улицах Матхуры царил хаос. Перед воротами храма единым фронтом стояли и галдели продавцы бананов, винограда, чико и папаи, каждый со своей тележкой. Замужние индуски в ярких разноцветных сари чинно рассекали улицу. Худые маленькие школьницы в синей форме скакали меж прохожими. Рикши и велосипедисты объезжали индусок, сигналя резиновыми пищалками, которые издавали жутчайший визг. То справа, то слева иногда выныривало, разгоняя толпу, какое- нибудь «Тэмпо», пыльное черное индийское такси без стекол в окнах и без дверей, по размерам напоминающее Запорожец и набитое индусами до отказу. Буквально из-под ног, взвизгнув, выскакивал пегий индийский пес. «Астэ, астэ, астэ» - орали рикши прохожим. И только флегматичные белые коровы отрешенным взглядом сзерцали солнечный февральский день, проплывая через суетливый уличный поток неторопливо, словно сквозь вечность.

Деваки вела меня за руку через толпу, ее босые ноги были серыми от пыли. Я куталась в свое сари, отчаянно укрывая белую плоть от мужеских вожделеющих взглядов.
Деваки живет без денег. Я сначала ей не поверила и думала понты. Оказалось, правда. Я поняла это, когда пару недель пожила с ней дхармошале за матхом.

Мы жили на первом этаже облезлого двухэтажного дома вчетвером в одной комнате с мышами. Одно маленькое окно без стекла и с решеткой. По утрам его осаждали обезьяны, и, попрошайничая, протягивали сквозь решетки лапу. Когда у меня было хорошее настроение, я делилась бананом с какой-нибудь самкой, и мы синхронно жевали, внимательно глядя друг другу в глаза. Это был негласный бартер: я тебе банан, я ты, животное, не трожь мое сари, которое я повесила сушиться на улице. В комнате голые желтые стены. Тусклая лампочка в потолке. Вентилятор, напоминающий вертолет. Из мебели один колченогий стол и встроенный в стену шкаф (на верхней полке которого я бережно хранила аптечку с антибиотиками и антисептиками, которую, скрепя сердце, вручил мне на прощанье папа-доктор), железный сундук, на нем импровизированный алтарь. Мы спали на полу на циновке. Я раньше, когда читала в романах «циновка», представляла какой-то театральный атрибут, элемент декора в спектакле про нищих. Так вот, оказалось, циновка – это соломенная подстилка, которую за 200 рупий можно купить на любом базаре, скатать в рулончик и носить спокойненько с собой, пока не приспичит где-нибудь заночевать. Ночевать мы ложились рано, около десяти, вставали в пять и шли на арати.

Иногда Деваки по доброте душевной пускала к нам какую-нибудь заезжую белую тетушку. Для заезжих тетушек Деваки рассыпалась в любезностях, кормила фруктами, стелила спать на столе и решала любые административные вопросы касательно хоть даршанов у Прабхуджи, хоть брони билетов до Раши. Как – то раз к нам заехала одна такая тетушка, хрупкая и очень вежливая бабулинька, очень растерянная из-за просроченного билета. Деваки первым делом отвела ее в храм и накормила прасадом, а сама побежала звонить в авиа-компанию, полдня она так носилась, решая бабулькины проблемы, а когда вернулась, бабулькиной радости не было пределов. Ей оставалось только сесть на рикшу и адью – Деваки все устроила за нее. Благодарная бабуленька положила 50 рупий Деваки на алтарь.
Деваки обогнула угол дома, и мы вышли на улицу, по обеим сторонам которой были платяные лавки с разноцветными шелками, кружевами, украшениями, там продавались роскошные сари тонкой ручной работы, вышитые замысловатыми узорами из бисера, золота и серебра... Розовый цвета распустившейся фуксии или пыльной розы, как раскаленный медный прут или как угасающая майская заря, фиалковый, васильковый, тюркиз, но самый замечательный был лимонно-желтый, пронзительно яркий, чуть-чуть и он сольется в оттенке с рэйверской кислотой - но на самой напряженной и высокой ноте цвет замирает – и блестящее, легкое, такое гладкое, что хотелось скользить по нему лицом – сари нежной волной падает на прилавок и как будто излучает свет, когда темнокожая индианка проводит по нему украшенной золотыми браслетами рукой. Зажиточные матхураваси, муж и жена, сняв обувь, сидели по-турецки на выстланном белой тканью полу лавки и пили душистый чай, обсуждая цену с хозяином. На полной груди молодой супруги красовалось массивное золотое колье, в носу супружеская серьга, на лбу – алое бинди, в прямом проборе волос такой же алый сундур, алым накрашен рот, в ушах тяжелые золотые серьги в форме паланкинов, пальцы в изумрудах.«Хаа, хаа», - сказала она на хинди, это, типа, «я согласна».
Деваки крепко держала меня за руку, пока я разглядывала ткани и индусов. «Калинди, дорогая, бабосы сами падают с неба. Приходит кто-то и дает сотню. А иногда какой- нибудь богатый индус дает 5000 рупий, деньги приходят и уходят, они не мои. Их дает Бхагаван, а я их все отдаю Прабхуджи, иногда только фрукты себе покупаю. Один раз Прабхуджи даже говорит: «Деваки, мол, отдохни, оставь себе хоть немного денег, купи себе сари.» А я ему ответила: «Прабхуджи, мне сари совсем не нужно».
«Да, - подумала я, - зато серебряные браслеты тебе самое то». Бывает же так.. Вот торкнуло ее и полдня мы мотыляемся по всей Матхуре в поисках браслетов.
Как-то незаметно мы шмыгнули в переулок, свернули в арку и наконец вышли на мрачноватую и узкую средневековую улочку, и справа и слева здесь понапихано несметное количество крошечных лавочек метр шириной. В каждой лавочке стеклянный прилавочек, под стеклом – серьги в нос и в уши, колье, браслеты на запястья и щиколотки, кольца на пальцы руг и ног, серебро-золото, сапфиры-бриллианты. В глубине лавочки сидит черный индус, такой черный, что сливается с темнотой, но, как только ты пройдешь мимо, белоснежная улыбка свернет из тьмы:
«Ей, матаджи, купи кольцо в нос!» И уже в его вытянутой руке покрытые копотью медные весы, он кладет на одну чашечку сережку, а на другую малюсенькую гирьку.. «Всего 200 рупий».. «Дханьяват, прабху джи, но нам нужны браслеты, до ю хэв?» Конечно, у него полно браслетов, он только нас и ждал, чтобы показать, сколько у него браслетов, все браслеты гуд квалити, лук матаджи, лууук, какое у него тут везде квалити..

«Э, баба, это все не то, - разочарованно покачала головой Деваки, - ви нид мор бьютифул, бохот сундар.» Как!!!его браслеты не бьютифул?!! Да у него же самые наикрутейшие браслеты во всей Матхуре! Баба всерьез расстроен нашим поведением. В вырезанном в стене алтаре, источая сандаловый аромат, дымит палочка перед маленьким каменным изваянием Ганеши. Деваки за руку утягивает меня на соседнюю улочку, мы перепрыгиваем через канализационный сток, и прямо напротив нас - новый прилавок. За ним, скрестив на груди руки, стоит гладко причесанный надменный торговец в дутых золотых кольцах с разноцветными сверкающими камнями. В ушах сияют серьги. На прилавке под стеклом пластиковая белая коробочка, а в ней правильной квадратной или прямоугольной формы, разной величины и оттенков изумруды, они переливаются и сверкают на изломе четких граней. А в коробочке рядом топазы и бриллианты. В детском саду я мечтала иметь много изумрудов и брильянтов. «Деваки, смотри, какие они большие!»- невольно восклицаю я. «А браслеты у вас есть?»- обращается Деваки к торговцу. «Браслетов нет,»- лаконично и равнодушно отвечает он ей. И мы разворачиваемся и бежим к лавке, где продаются украшения для невест. На невесте должно быть много золота, невеста должна вся звенеть и благоухать. На стене висит плакат с невестой – яркой черноглазой красоткой в пылающем алом сари, кольцо в носу, соединенное золотой цепью с серьгой в ухе, золото в проборе волос, золотые кольца на пальцах, золотые браслеты - вот сколько золота должна носить уважающая себя матаджи. Сверкающие золотые цепи и ожерелья всех калибров свисают с вешалок, заслоняя продавца. Красотка со стены улыбается во весь рот, ясен перец, девушка с красивыми зубами все находит смешным. «У нас только золото, серебра нет», - пожимает плечами лавочник.
Деваки начинает хмурить бровь.

«И что это за базар такой… Неужель во всей Матхуре не найдется достойных ножных браслетов для брахмачаринь? – я начинаю язвить с досады в то время, как мы проходим мимо лавки со сластями, распространяющей тонкий аромат кардамона и имбиря смешанный с запахом горячего гхи и плавленого сахара. Прямо на наших глазах продавец длиной чугунной мешалкой на полуметровой в диаметре сковороде переворачивает нежное, прозрачное, налитое сладким оранжевым соком, хрустящее джалеби. Масло шипит, джалеби поджаривается. Рядом возвышается правильная пирамида из ладду… Ладду – как пирожное-картошка, только сделано из нутовой муки, перемешанной с сахаром, гхи, орехами и кардамоном. Я вспоминаю их ореховый вкус… «Деваки, а мы не опоздаем на прасад в матхе? - любопытствую я равнодушным тоном, - солнце уже низко..»

«О, Калинди, ты голодная!- восклицает Деваки, - Надо быстрее бежать в матх, вдруг Прабуджи сегодня угостит девчонок сладостями?..» И подмигнув мне, хватает меня за руку и разворачивается по направлению к матху.
«Так я и не купила браслетов…,»- сокрушается Деваки, только зря пробегали, и тебя зря собой таскала. «Не расстраивайся, - успокаиваю ее я, - ты еще найдешь самые красивые во всей Матхуре.»

Мы бежим вприпрыжку, едва успевая огибать пешеходов и уворачиваться от рикш, солнце медленно садится, и повсюду в его шафрановых лучах кружится городская пыль. Вот уже видны купола матха, у входа все те же торговцы фруктами и флегматично жующие белые коровы... Два свирепых каменных льва по обе стороны входа, со взъерошенной гривой, с выпученными, налитыми кровью глазами и возбужденными гениталиями, на конце выкрашенными простодушной индийской рукой в розовый цвет. Каждый лев клыками устрашающей пасти впился в хобот голубого слона, водрузив ему на голову массивную когтистую лапу, окровавленный слон прогибается под ее тяжестью. Слон - это вишайя, чувственное удовольствие, а лев символизирует контроль над чувствами, в природе слоны похотливы, а львы вступают в брачные отношения лишь раз в 9 лет, каменный лев демонстрирует победу духовного начала над чувственным. Кешавачарью, чье имя носит этот матх, прозвали «ачарья-лев» за непоколебимую силу духа.
Мы заскакиваем вовнутрь, запыхавшиеся.. Дверь в комнату налево открыта нараспашку…«Прабхуджи внизу, - взволнованно шепчет Деваки, - надо зайти поклониться.» Мы подкрадываемся к раскрытой двери, Деваки, входя вовнутрь, опускается на колени, делает дандават пранаму…она поднимает голову и вдруг я слышу ее «ах». Я заглядываю в комнату. На низкой кровати, скрестив ноги, точно турецкий паша восседает Прабхуджи, волей судьбы настоятель мужского монастыря в Матхуре. Вид у него довольный и хитрый, черные глаза пронизывают насквозь, по округлому шоколадному лицу расплывается чеширская улыбка....Прямо перед ним на полу небрежно разбросано всевозможное серебро: колье, серьги, браслеты. Прабхуджи выбирает самые красивые, тяжелые браслеты и протягивает Деваки: «Ей, Деваки, хочешь браслеты? Вэри найс, бери.» Он отдает Деваки браслеты, словно жалует титул. «Cпасибо, Прабхуджи,» - обалделым, почти дрожащим голосом еле внятно произносит Деваки и, прифигев от неожиданности, оборачивается на меня. «Калинди, - обращается Прабхуджи ко мне, - выбери себе браслеты!» Я беру первые попавшиеся и, промямлив «thank you», отползаю вбок. Поклонившись, мы выходим в холл. Деваки молча одевает браслеты и внимательно смотрит мне в глаза. «Откуда он узнал..?- тупо спрашиваю я. Деваки закатывает глаза и устало улыбается: «Калииииииндюшка...» «А откуда у него…?» Деваки вздыхает: «Вайшнавы – это трансцендентные личности, мы не можем понять их нашим материальным умом». Я, нацепив браслеты на щиколотки босых ног, сижу на лавочке, и, вытянув ноги вперед, любуюсь на подарок. Трансцендентный Прабхуджи выходит из двери, веселый и похожий на Хоттея. «Очень красиво!»- загадочно улыбаясь, говорит он мне, проходя мимо, - Тебе очень идет». «Комплимент, - отмечаю я про себя, - интересно, а сласти сегодня тоже будут выдавать?»….Серебряной нежной змейкой браслеты обвивают мои ноги. В Индии замужние женщины носят браслеты на ногах. Наверное, мы с Деваки вышли замуж.

Город нелюбимых
«В Калининграде самый высокий процент самоубийств по всей России.»
Расскажи мне, моя верная гитара, кто высчитал это? Некто загадочный и мрачный... ипохондрического склада тип, одинокий и затравленный гений статистики... ибо зачем ему так чернить наш город, город любви и город надежд. Город мечтательного старика Гофмана и безнадежного холостяка Канта с фригидными голубыми глазами. Оранжевые черепичные крыши и немецкие сады, старинная брусчатка и поросшие липами форты, бритые газончики, клумбы цветов, фонтаны, статуя Шиллера, каменные быки и самые красивые девушки - разумеется, все они водятся именно у нас.
Наталья стояла на последней ступени эскалатора и улыбалась во весь рот. Мы встретились совершенно случайно на улице после того, как не виделись три года. Сдавленный изумленный писк, круглые глаза, как полагается в таких случаях, и мы решаем, что надо встретиться снова. В кафе. И совершенно ясно, что нам нечего делить. Или есть?
Все в нас с Натальей разное, и душа и тело, и одежда, и лицо, и мысли. У Наташки шире декольте. У меня длиннее ноги. Но столкнуло нас лбами потрясающее какое-то совпадение в судьбе. У нас военные папы. И, следственно, характеры у нас такие... ну как бы помягче. Вот я - чисто конь. Я свободная дикая лошадь. Меня несет в чисто поле. И я всегда куда-нибудь еду. И мечусь в поисках чего-то. Или просто галопом по кругу. «Никого не любила я, Лойко, а тебя люблю. А еще я люблю волю. А волю я люблю больше тебя.» И жизнь моя табор. Казанский вокзал, проходной насквозь. С какими-то иностранцами, бомжами, гадалками, Свидетелями Иеговы или пуще того кришнаитами, да и просто всяким быдлом. Мелькнет умное человеческое лицо и растворится в серой толпе. Придут, натопчут и уйдут.

А Наташка она... она вообще танк. Она прет напролом со своим декольте и лыбится во весь рот. Вот она я. Вся в красном. Я хороша. Трепещите. И все трепещут. Особенно мужчины, не то от страсти, не то от страха. Ах, Наталья! Ах, роза алая! Наташка выиграла корпоративный конкурс красавиц, и все остальные женщины ее люто возненавидели, но продолжали вместе пить кофе и травить байки про мужиков, «про этих неудачников». Красивые девушки про неудачников знают больше всех остальных. Ведь красота это как дорогое белое пальто из кашемира, на фоне которого любой сор смотрится как грязь. Живет себе какая мышка. И «неудачник» рядом под теплым мышкиным боком. И им хорошо. Их никто не видит. Не тыкает пальцем. А тут ведь все на виду. Красавица, как каскадер, каждую мнуту рискует сломать себе шею.
И мы сидим в «Желатерии» на 2 этаже этого глючного супермаркета и рассматриваем друг друга. И я думаю, конечно, в ней что-то есть. Что-то этакое. Но упаси меня Господь прожить ее жизнь. И она тоже с каким-то таким любопытством разглядывает меня.. «Мда.. Катерина..» И думает, возможно, не совсем то же самое, но нечто подобное в эмоциональном плане. И мы заказываем. Она мороженое с кофе, я фраппе. И поедаем это со взглядами голодных до ласки. А за окном лето и этот город с самым большим процентом самоубийств. И начинается дождь.
- Ну и чего ты?..

- Ой, меня так колбасит, так колбасит...

- И меня...

- Трандец, да....
Мы вздыхаем и продолжаем рассматривать друг друга.
Военный папа это вам не хухры-мухры. У военных пап вырастают вздрюченные дочки. Конечно, девицы вызревают всех мастей, на разный вкус, получают разное образование... Но роднит их одно. Они строят мужиков. Проверяют на боеспособность. «Вы главное не волнуйтесь, принцесса Милисента всех женихов проверяет на боеспособность. Куда вы, сер Джонатан? Куда вы...?»

Нас с Натальей породнило еще и другое обстоятельство. Мы закончили калининградскй филфак. Филфак это не то что бы ты ходишь и правишь за собеседником неправильное ударение. Филфак это вообще институт благородных девиц. То есть на выходе эта девица, хоть она, может, и курит и матерится как рэпер… и, может…свят-свят-свят.. ночами она разводит дискотечных лохов на бабло, а к утру долго и упоительно блюет со своим случайным другом под эстакадным мостом… где-то на глубоком уровне, на уровне психоанализа Зигмунда Фрейда и сердечной чакры она вспоминает Тургенева. А то и Герцена... И Есенина с Миллером... ведь это он был ее первым мужчиной, ведь это с ним она проводила свою бурную ночь кофе-чифирь-конспекты перед экзаменом у профессора ины овны овой... Эх, забывается ли такое...светлые грезы нашей юности... Малащенко, длинный как удав курчавый препод в очках у затертой и извазюканной побелкой доски.... «И запомните, Пиндар.... никакой это не пидор.. это древнегреческий поэт...» да...и Роза Васильевна...Ах.. Роза Васильевна, наш профессор, преподаватель старославянского языка... в 70 лет на шпильке...сиреневые волосы.. голубые тени.. бордовая помада...и бордовый же, надо сказать, маникюр.. да, дети мои.. Роза Васильевна сдала на права в 70 лет с первого раза к изумлению всех городскх инструкторов...отпад редуцированных...шва индагерманикум примум...
Девушки с филфака пять лет учатся мечтать. Он мечтают о своих Онегиных и Вронских, это их они мысленно одевают в деловые костюмы ТОПов или в олигархические фраки. Это их томные воздыхания мерещатся девушкам с филфака то в нежном шелесте зеленых купюр, то в шумных потугах заводящегося джипа. Много, ой много девок перепортил филфак...
- Да, Катерина, - вздыхает Наталья, остановив на мне свой лиричный, но такой оголодалый взгляд...

- Да, Наталья, - отвечаю я ей точно таким же.
Да, я когда-то писала в своем нежном девичьем дневнике, что в глазах женщины за 30 вьет гнездо корысть, печальная кладбищенская птица...
В глазах Натальи отразился пингвин... Я обернулась, чтобы его разглядеть..

Прямо за моей спиной стоял черно-белый официант с подносом.
- Ваш счет...

Бисмарк и славянки
Никогда не воюйте с русскими.

На каждую вашу военную хитрость они ответят непредсказуемой глупостью.

Отто фон Бисмарк


- Спорим, я сожру весь стол?

- Не сожрешь!

- А вот и сожру! - и Анка подтянула к себе тарелку с колбасой.

Мимо шел Дитмар в красных носках.

- Бисмарк, хэлло! Эй, Бисмарк! - промычала Анка с набитым ртом.

Дитмар испуганно попятился.

- Бисмарк! Ты куда? – воскликнула Анка, давясь от хохота и глядя, как Дитмарк спасается бегством, - Ха-ха!! Два немца в группе.. И те… Один Бисмарк, другой фон Барон!!!
Анка хохотала, давилась колбасой и ветчиной, сыром, маринованными польскими корнишонами, продолжая запихивать себе в рот все, что было предложено на столе к завтраку. Предложено было хорошо: омлет, творог, йогурты, свежее булочки, черный хлеб, блюло с ломтиками сыра, блюдо с ветчиной и блюдо с копченой колбасой, маринованные огурчики, печенье, круассаны, конфитюр, конфеты, минеральная вода, разные соки на выбор, чай и кофе. Анка без разбора запускала лапищи во все и запихивала снедь себе в рот, запивая попеременно кофе, соком и минеральной водой, фыркала, смеялась, давилась, веселя подружек за столом. Польская профессура, съехавшаяся по утру на конференцию в Торунь и завтракающая в паре столов по соседству, недоуменно и напугано поглядывала туда, где столовались русские.

Однако и не будучи профессурой, любой ушлый русский догадался бы, что подобная веселость отнюдь неудивительна и часто свойственна согражданам за границей в состоянии all included. Русские студентки приехали учить польский по договоренности между университетами. И неожиданно для себя очутились в раю. Никогда досель не видали они такой роскошной общаги, которая своими чистыми двухместными номерами, туалетом и душем всего на 4 комнаты, с коридорами и предбанником, запирающимся на ключ, больше напоминала гостиницу. Но поболее того поразила их столовая. О! То была не столовая… То была самая что ни на есть ресторация, с чисто накрытыми столами в голубых и синих скатертях. Столы были украшены вазочками с цветами. Салфетки подавались в кольцах изогнутыми в невероятнейшее оригами. Посуда сверкала белизной. Девушек по первости пронизал шок, но изрядная доза алкоголя, принятая на грудь в первую же ночь, быстро избавила их от неловкости. Под утро винные пары развеялись, но веселость так и осталась.
Анка веселилась во всю. Останавливать ее после вчерашней ночи было все равно, что восстать поперек путей навстречу скорому поезду с криком «задавлю». Легла Анка спать в шесть утра и от недосыпу Анку жестоко колбасило.
В тот самый момент, когда она запихивала в себя что ни попадя, бурно восторгаясь польской халявой, Дитмара, скромного немецкого менеджера, угораздило проходить мимо. Дитмар был невысокий прямоугольный немец с продолговатой головой («потому что их там кесарят при рождении», как пояснила Виолетта), незаметно переходящей в широкую шею. Он работал в Германии в крупной компании. Компания сотрудничала с польской фирмой, и руководство направило Дитмара в Польшу на языковые курсы. Бледный, с бессмысленно сосредоточенным выражением лица, он взирал на русских сквозь очки и бродил по Торуни с аккуратно подстриженными черными волосами, в элегантном сером свитере и серых же брюках - и все бы было ничего, кабы не его отчаянно красные носки. Эти его истово красные носки и стали предметом неуемного любопытства русских девиц. Дитмар периодически появлялся то в столовой, то в здании университета и неизменно шарахался от русских каждый раз, заслышав, как коверкают его имя. Чутье подсказывало Дитмару, что лучше бы драпануть, как бы чего не вышло.
- Эй, Бисмарк! Иди к нам! – завопила Анка, завидя Дитмара издалека.

Дитмар насторожился и замедлил шаг.

- И чего это у него красные носки? – задумчиво поинтересовалась Щукина.

- Может, в Германии мода такая? – предложила версию Анка.

- А может, он познакомиться хочет? А носки чтобы привлечь женщин? – предположила Виолетта, пока Дитмар, пользуясь тем, что русские утратили фокус внимания, улепетывал, сверкая на прощанье красными носками.
По дороге он наткнулся на Петрову. Петрова шла одна, она часто так ходила, и это обстоятельство разграничивало Петрову и осмеявших его русских баб.

Петрова улыбнулась тому, как пламенно горели у Дитмара уши. Петрова была большой эстет и по достоинству оценила колор. Уши Дитмара полыхали как стяг на ветру, это придавало его немецкому сосредоточенному лицу торжественность и сообщало даже некий потаенный смысл, повергающий Петрову в необъяснимый трепет.

Дитмар облегченно улыбнулся в ответ. Очень осторожно он решил спросить про утренний хохот. Странные русские бабы ржали всякий раз, завидя его, и Дитмар смутно ощущал, как его настигает невроз.

- Да, утром много хохотали, - загадочно ухмыляясь, кивала Петрова.

- War Anya betrunken? (Аня была пьяная?) – спросил Дитмар.

- Nein. Sie war nicht betrunken. Sie war nur lustig. (Нет, Анка пьяная не была. Она просто была веселая.)

- Warum? (Почему?) - спросил Дитмар, искренне надеясь найти объяснение аниной веселости и тайно комплексуя, что причина этой веселости то ли его очки, то ли носки. Но только Петрова знала, что Анка без повода весела почти всегда.

- Sie ist doch Russin…(Она же русская)

- Und..? – (И что?) – упрямствовал Дитмар, глядя на Петрову изумленно, словно рак из пруда.

- Russische Mentalitaet ist ganz anders. (Русский менталитет, он совсем другой.)

- Wie so? (как так?)
Ну как объяснить немцу искреннюю радость русской души? И что Анка выросла в совке и не было в анином детстве столько красивых игрушек, как у него, воспитала ее мать-одиночка в однокомнатной квартире. Она растила Анку на одну зарплату и на периодические алименты, и часто к концу месяца у них был абсолютно пустой холодильник. Но и на алименты Анка удалась на славу, высокая, длинноногая блондинка, с модной узкой попой, наивными голубыми глазами и пухлым розовым ртом, она поступила на факультет славянской филологии и выбралась в Польшу. Ура! Европа! Ура! Еда! Эй, профессура, поляки! Что сидите как сычи! Жизнь так прекрасна, когда на столе ветчина, корнишоны и рогалики!! А в автоматах бесплатное капучино! Вот она я! Прекрасная блондинка, сижу за этим роскошным столом! Я не просто выжила в Раше! Я забралась аж в Польшу и готова сожрать весь стол!
Дитмар вперил взгляд в Петрову, ожидая ответа. Петровой стало тоскливо.
- Weisst du Dietmark, es gibt ein Spruch... in Russland…Was fuer Russen gut ist, fuer Deutschen Tod ist. (Знаешь, Дитмар, в России есть поговорка «Что русскому хорошо, то немцу-смерть»)

- Der Tod? (Смерть?) – Дитмар в ужасе округлил глаза.

- Ja, genau.. Der Tod. (Да, правильно, смерть), - кивнула Петрова.
Дитмар немного помолчал и ретировался, а Петрова почувствовала облегчение.
Петрова вернулась в общагу. Дверь в предбанник была открыта, сквозь коридор девицы протянули бельевую веревку, на веревке сушились кружевные трусы, лифчики и атласные комбинации. Вода стекала с лифчиков и комбинаций и капала в расставленные тазы. Было тихо, еще никто не вернулся назад, только перед зеркалом стояла обнаженная по пояс Щукина и задумчиво разглядывала свое отражение. Щукина была маленькой, хрупкой и тихой девочкой. И все бы ничего, кабы не ее мистический потусторонний взгляд. Бывало, сидит себе Щукина мирно в баре, пьет пиво, никого не трогает и вдруг как поднимет очи и глянет на мир - и всех берет оторопь… и бармена и заблудших поляков. Несколько раз Петрову спрашивали, уж не курит ли Щукина чего. Но Петрова твердо знала, что Щукина хорошая девочка, ничего себе не колет и не курит.

Вода капала с лифчика: кап…кап…кап. Щукина гляделась в зеркало.

- Сиськи висят, - задумчиво, словно во сне, промолвила она.

Петрова, не желая нарушать созерцательную интимность Щукиной, молча пошла к себе в номер. На стене висело зеркало. Петрова глянула в зеркало. Сиськи были на месте. Она подумала о Дитмаре. Наверное, она его испугала своими репликами. Вошла Щукина

- Виолетта пригласила Дитмара вечером в восемь на пиццу. Будешь скидываться? – спросила она, окинув Петрову потусторонним взглядом.

Петрова подумала, потом расстегнула сумочку, достала кошелек и отдала деньги.

Зрелище сулило быть многообещающим. Петрова, не раздеваясь, легла на кровать и заснула, ехидно улыбаясь.
Как Виолетте удалось заманить Бисмарка на пиццу, история умалчивает. Но ровно в восемь вечера он как штык стоял перед русскими номерами неловкий и бледный, часто моргая и переваливаясь с ноги на ногу. Все те же красные носки. Девицы встретили его ласково.

- Ой, Дитмар! Заходи…Проше! Проше!

И Дитмар, доверчивый, как теленок, поплелся на женские голоса. Он почти не знал польского языка, но в ответ на это слово «проше» он с радостью закивал. Особенно любезна была Виолетта. Она распушила слегка вьющиеся блондинистые и в целом шикарные волосы и надела с джинсами красную майку без лифчика. Сквозь майку игриво просвечивала обширная грудь.

«Подобрала в тон носкам Дитмара», - не без ехидства подумала Петрова.

Завидев Дитмара, Виолетта широко улыбнулась и подалась сосками вперед.

- Проше!
Дитмар сидел за столом одиноко и неловко. Положив ладони на колени. Девицы скоропостижно доставали пиццу из микроволновки.

Петровой стало неловко. Она вдруг почувствовала на себе груз ответственности за пока еще бесхозного Дитмара, ведь она единственная кое-как знала немецкий и ощущала себя для Дитмара фактически проводником в загадочный мир славянской души.

За столом царило оживление, все болтали на русском. Виолетта с чувством рассказывала, как она занималась карате и в доказательство сделала коронное «кия» прямо у Дитмарка над головой. Но Дитмар сидел отстраненный, удрученный и тихий. Внутри него происходил какой-то процесс.

- Кушай, Дитмар, пиццу, кушай! - позаботилась Щукина, подкладывая ладонью пиццу Дитмару на тарелку.

Дитмар жеманно взял кусок пиццы кончиками пальцев и принялся вежливо его кушать.

- Ох уж мне эти немцы, - вздохнула Щукина, Какой-то уж он больно тихий, наверное, своими бабами забитый. Немки же страшные. Как мужики. Бедненький. Ну, ничего, мы тебя покормим, ты кушай пиццу, Бисмарк, кушай. Вот пивом запей.

- Бисмарк? – Изумился Дитмар сквозь пиво,

- Ой, извини, я перепутала, - спохватилась Щукина, - ты кушай.

Дитмар допил пиво и аккуратно взглянул на часы. Прошел час.

Щукина грустно улыбнулась и вздохнула устало, как многодетная мать:

- Смешной такой, понял, - и, обернув лицо к Дитмару, и по слогам произнесла:

- Masz dobry Polski. (у тебя хороший польский)

- O, danke! Dziekuje! (O! Спасибо! Спасибо!) – расцвел Дитмар, но Щукина уже не слушала его, она пустилась рассказывать, как она сподвиглась изучать польский.

- Давайте говорить по-польски!- воскликнула она в благородном интернациональном порыве, - А то Дитмар не втыкает.

И все принялись медленно думать и говорить по-польски. Но Дитамр не втыкал и так. Польский был ему совсем чужим. И он учился в начальной группе.

- Was sagen sie? (Что они говорят?) – переспрашивал Дитмар Петрову. Петрова старательно переводила с польского на немецкий, пока девицы не плюнули на польский и не принялись снова трандеть на родном языке и Петрова не захлебнулась в потоке русской брани, старательно выискивая немецкие синонимы. Но немецкий язык синонимами был беден.

- Это непереводимые фразеологизмы и идиоматические выражения, - пояснила Петрова и напилась пива. А Дитмар, покоряясь судьбе, снова взялся за пиццу.

Потом Дитмар придирчиво осмотрел свои пальцы и глазами стал искать на столе салфетки. Их не оказалось, и он осторожно вытер пальцы о свисающую скатерть.

- Ой, Дитмар, все съел! Маладец! - вклинилась Анка , - На вот еще…Кушай.

Дитмар нехотя принялся за новый кусок, украдкой поглядывая на часы. Так прошел еще час. Девицы болтали, Дитмар кушал пиццу и смотрел на часы уже откровенно и настойчиво, в тайне надеясь, что девицы заметят его взгляд и ничего не придется им объяснять и казаться невежливым… и они сами как-нибудь с ним распрощаются. Но девицы были увлечены беседой, они наелись пиццы, напились пива, они все чаще хихикали без повода и их щеки горели беззаботным румянцем.. А Анка подавно заливалась хохотом практически без пауз. Положение стало опасным. Часы показывали час ночи. Дитмар набрался сил, и, внимательно подбирая польские слова, и с аккуратной улыбкой тихо сказал:


- Спасибо большое за приятный вечер. Я пойду домой, ага?

- Куда? – вдруг воскликнула изрядно напившаяся пива Щукина, окатив его своим потусторонним взором и потянула привставшего Дитмарка за рубашку обратно. Дитмар оторопел и снова сел на место. Он просидел минут десять с опустошенным взглядом, в котором читалась паника, но таки набрался мужества и повторил попытку.

- Я пойду, мне пора.

- А мы тебя не отпууустим, - игриво пропела Щукина, припечатав плененного немца взглядом, исполненным жадного желания насильственной любви.

Лицо Дитмара покрылось нервными пятнами. Он впал в ступор.

Петровой, наблюдавшей эту метаморфозу, стало его жаль.

- Отпустите пацана, он давно не писал! - вступилась Петрова, поднимаясь и поманив Дитмара, потерявшего всякую веру в спасение, рукой.

- Ты вообще за кого? За нас или за немцев? – запротестовали девицы, но вдруг распахнулась дверь, и ввалились украинцы с ящиком пива.

- О, а мы как знали, что тут поляна!

Дитмар потерялся в суматохе, и Петрова, воспользовавшись ситуацией, вытолкнула его на воздух. Дитмар все еще судорожно дышал, но нервический припадок прошел, и пятна медленно сходили с лица.

- Данке дир! Данке! (Спасибо тебе! Спасибо!) – он горячо сжал руку Петровой. И Петрова почувствовала себя так, словно ей вручили медаль за освобождение Берлина.

Дитмар быстро утекал в ночь. Петрова мечтательно смотрела Дитмару вслед, смутно размышляя о неразгаданной тайне его красных носков.
Прошел день. Лифчики мирно сушились в прихожей. Было тихо. Девицы валялись в номерах, Виолетта листала «Космополитен», Щукина лежала и смотрела в потолок. Петрова спала.

- Я видела сегодня, как украинки увели нашего Дитмара! - вздохнув, сообщила Анка.
Прошел еще день. Студенты сидели вокруг костра. Дитмар внимательно смотрел в огонь. Рядом была украинка Галя. Галя льнула к Дитмару, обвивая его гибкими, точно лианы, руками. Дитмар казался всерьез пьян, лицо же его было сосредоточенным, но задумчивым, он словно прислушивался и будто бы что-то важное осознавал. Галя тоже была пьяна, и лицо ее выглядело буднично и сердито. Гале не нравилось, что русские девицы наблюдают за ними издалека и вторгаются в их приватность. Носки у Дитмара были серые.
- Переодела нашего Бисмарка, сучка, второй день поит горилкой, - хохотнула Анка.
Наутро была экскурсия. Бисмарк, бледный как никогда, пошатываясь, плелся к автобусу. Галя властно впихнула его внутрь и дала ему заранее припасенную подушку.

Бисмарк уткнулся в подушку и проспал до конца экскурсии.

Через пару дней русские сидели в баре напротив общаги и пили пиво. Виолетта сидела в белом обтягивающем платье-мини с перьями, обрамлявшими роскошное декольте, естессно без лифчика. Она курила и сочиняла вирши на салфетке, сладко притулившись на коленях Арека, польского бармена, пьяного в дупель. Арек лениво обнимал Виолетту. Глаза у него были косые. Они допивали бутылку водки и пакет апельсинового сока.

- Не фотографируйте меня! - одернула Виолетта, еще не хватало, чтоб парню моему эти фотки потом попались.

Щукина пила пиво и с каждым выпитым глотком взгляд ее насыщался потусторонностью. Анка пила пиво и хохотала. Петрова пила пиво и почему-то думала о Бисмарке.
перейти в каталог файлов


связь с админом