Главная страница
qrcode

Уильям Фолкнер Нагорная Победа. Нагорная победа


Скачать 47,83 Kb.
НазваниеНагорная победа
АнкорУильям Фолкнер Нагорная Победа.docx
Дата07.02.2018
Размер47,83 Kb.
Формат файлаdocx
Имя файлаУильям Фолкнер Нагорная Победа.docx
ТипДокументы
#29318
страница1 из 3
Каталог
  1   2   3

НАГОРНАЯ ПОБЕДА
        I

        Через окно хибары пятеро ее обитателей глядели, как конные тяжело подымались по грязной дороге и как остановились у ворот. Передний шел пешком, вел коня в поводу, низко надвинув широкополую шляпу, скрыв тело под серым поношенным зимним плащом, выпростав из-под плаща левую руку, держащую поводья. Узда была с серебряным набором, гнедой кровный конь изнурен, забрызган грязью, вместо седла на нем — темно-синее армейское одеяло с веревкой в качестве подпруги. Вторая лошадь была низкорослая, буланая, с коротким туловищем, большеголовая и тоже забрызгана грязью. Уздечку на ней заменяли веревка и кусок проволоки, а в армейском седле, высоко над болтающимися стременами, сидело, комом торчало нечто скрюченное, размером побольше ребенка, и одежда на нем издали казалась не похожа ни на какую людскую одежду.
        Из стоявших у окна трое были мужчины. Один поспешно отошел вглубь хибары; остальные, не оборачиваясь, слышали, как он быстро пересек комнату, затем вернулся с длинноствольной винтовкой.

— Не надо, — сказал пожилой.

— Не видите разве, какой плащ на нем, — сказал молодой. — Это южанин, мятежник.

— Я не позволю, — сказал пожилой. — Они уже сдались. Признали, что побиты.
        Они глядели в окно на лошадей, остановившихся за воротами. Деревянные ворота покосились, сложенный из камня забор неровно шел вниз по угрюмому склону, резко очерченному на фоне долины и дальней, второй гористой гряды, тающей в низком, раскисшем небе.
        Они стояли и глядели, как куцее существо спешилось, передало поводья буланой лошади человеку в сером — все в ту же левую руку, — вошло в ворота, поднялось по тропке к дому и скрылось за обрезом окна. Послышались шаги на крыльце, стук в дверь. Снова стук.
        Помедлив, пожилой сказал, не повертывая головы:

— Ступай погляди.
        Старшая из двух женщин пошла в сени — босыми ногами и потому бесшумно. Отворила наружную дверь. Сырой, холодный свет гаснущего, апрельского дня упал на нее — небольшую, с корявым, без выражения, лицом, в сером бесформенном платье. За порогом, прямо перед ней стояло существо чуть покрупнее обезьяны, утопающее в синей североармейской солдатской шинели; голову его и плечи шалашеобразно покрывал кусок клеенки — возможно, вырезанный квадратно из верха маркитантского фургона. Недра этого шалаша были неразличимы, только призрачно взблеснули два белка, когда негр окинул быстрым взглядом босую женщину в линялом ситцевом платье и тусклую, убогую внутренность сеней.

— Господин майор Сотье Видаль шлет поклон и хотит ночлега для себя, для слуги и двоих лошадей, — произнес он напыщенным, попугайским голосом. Женщина глядела на него. Лицо ее напоминало усталую маску.

— Мы издалека путь держим, — сказал негр, — с янками дрались. А теперь все. Домой едем.

— Самого спрошу, — проговорила женщина словно откуда-то из-за недвижного своего лица, как из-за лепного или рисованного изображения.

— Мы деньги вам заплотим, — сказал негр.

— Деньги? — Она поглядела на него, будто задумалась. — Какие же у нас тут на горе гостиницы…

— Это нам ничего, — отмахнулся широким жестом негр. — И в похуже местах ночевали. Так и скажи своему, что просит господин Сотье Видаль.
        Тут он заметил, что женщина смотрит не на него, а мимо. Негр обернулся — человек в поношенном сером плаще шел от ворот и был уже на полпути к дому. Вот взошел на крыльцо, снял левой рукой шляпу с широкими обвислыми полями и потускневшей кокардой старшего офицера южан. Он был темнолиц, темноглаз, черноволос; лицо тугоскулое и вместе истощенное — и надменное. Невысок, но дюймов на пять, на шесть выше негра. Плащ обветшал и на плечах, куда свет бьет сильнее, выцвел. Полы набухли, обтрепались, заляпаны грязью. Сукно чинено и перечинено, чищено и перечищено; ворс вытерся весь.


— Добрый вечер, сударыня, — сказал он. — Не найдется ли у вас приют для лошадей и кров для меня и моего слуги на эту ночь?
        Женщина посмотрела на него недвижно и раздумчиво, словно без испуга взирая на привидение.

— Надо поглядеть, — сказала она.

— Я заплачу. Знаю, какие сейчас времена.

— Надо самого спросить, — сказала женщина.
        Повернулась было идти. Но тут из комнаты в сени вышел пожилой — большой, бледноглазый, с копной иссера-седых волос, в грубой бумажной куртке и штанах.

— Я — Сотье Видаль, — сказал человек в плаще. — Направляюсь из Виргинии домой, в Миссисипи. Сейчас мы проезжаем, должно быть, штатом Теннесси?

— Да, Теннесси, — сказал пожилой. — Входите.

— Отведи лошадей в конюшню, — сказал Видаль, обернувшись к негру.
        Бесформенный в своем клеенчатом капюшоне и обширной шинели, негр направился обратно к воротам, приосанясь заносчиво, — эту осанку он принял, как только увидел, что женщина боса, а внутренность дома скудна и убога. Схвативши обе уздечки, он хлопотливо и ненужно зашумел, заорал на лошадей, и те пошли и ухом не стригнув, издавна, видимо, привычные к нему и его шуму. Казалось, уводящий лошадей негр и сам не придает значения своим окрикам, словно они всего лишь что-то естественно сопутствующее, проистекающее из движений его и лошадей, — что-то, воспринимаемое и тут же отбрасываемое прочь.

        II

        Сквозь стену кухни девушке слышны были голоса мужчин в комнате, откуда прогнал ее отец, когда чужак подошел к дому. Ей было лет двадцать — крупнотелой, с гладко и просто зачесанными волосами, с больши гладкими кистями рук, босоногой (и вся одежда на ней — платье, скроенное из мучных мешков). Она стояла у стены, неподвижно, слегка склонив голову, глядя глазами широкими, застывшими, пустыми, как у сомнамбулы, и слушала, как в комнату за стеной входят отец и гость.
        Кухня представляла собой дощатую коробку, прислоненную к бревенчатой стене самой хибары. Щели в бревнах были замазаны глиной, и замазка эта, ссохшаяся, как мел, от жара плиты, местами выкрошилась. Наклонясь — движением медленным, щедрым и бесшумным, как шаг босых ступней по полу, — она приникла глазом к одной из щелей. Ей стал виден голый стол, а на столе — глиняный кувшин и коробка ружейных гильз, на которой отштамповано: «Армия США». У стола, на лубяных стульях, сидели оба ее брата, но лишь младший, семнадцатилетний, глядел на дверь, — хотя она знала, ей слышно было, что чужак уже вошел. Старший же брат вынимал гильзы по одной и, обжав, ставил перед собой стоймя, словно выстраивая солдатиков, — и сидел он спиной к порогу, где (она знала) стоял чужак. Она дышала тихо и спокойно.

— А Вэтч бы застрелил его, — сказала, выдохнула она самой себе не разгибаясь. — Да он и застрелит еще.
        Она опять услышала шаги — к кухонной двери подошла мать, на момент загородив собой просвет щели. Но девушка не шелохнулась и тогда, когда мать вошла в кухню. Наклонясь к щели, она дышала мерно и безмятежно, и ей слышно было, как за спиной громыхает конфорками мать. И тут она впервые увидела чужака — и затаила дыхание, не сознавая даже, что затаила. Она увидела, как он остановился у стола в обтрепанном плаще, держа шляпу в левой руке. Вэтч не поднял глаз.

— Меня зовут Сотье Видаль, — сказал чужак.

— Сотье Видаль, — дохнула девушка в осыпающуюся замазкой стену. Он виден был ей во весь рост — стоял в своем заляпанном, штопанном чищенном плаще, слегка откинув голову, — лицо худое до изможденности, несущее печать какой-то неукротимой усталости и, однако, вместе с тем надменное, точно у существа из иного мира, где дышат иным воздухом, иная кровь течет в жилах.

— Сотье Видаль, — дохнула она.

— Выпей виски, — сказал Вэтч, не двигаясь.
        Затем, так же вдруг, как раньше перехватило ей дыхание, так же внезапно перестала она вслушиваться в слова — как если бы необходимость в этом отпала, как если бы и любопытству не было места в том мире, где обитает чужак и куда и она перенеслась на время, покуда смотрела на него, стоящего у стола и глядящего на Вэтча, — и вот Вэтч повер нулся с гильзой в руке и поднял глаза на Видаля. Она тихо дышала в щель, сквозь которую доносились голоса — уже не будоражащие, потерявшие значенье отголоски мрачно-тлеющего, яростного, детского тщеславия мужчин.


— Узнаете вот эти штуковины?

— Отчего ж. Мы тоже ими пользовались. Мы далеко не всегда могли сделать передышку, выделить людей, чтобы наготовить своих патронов. Порой приходилось пользоваться вашими. Особенно же под конец.


— А, может, легче узнать будет, когда такая выстрелит в лицо?

— Вэтч!
        Она перевела взгляд на отца — это прозвучал его голос. Младший брат ее привстал на стуле, чуть подавшись вперед, приоткрыв рот. Но чужак по-прежнему стоял и спокойно глядел на Вэтча, прижав шляпу к потертому плащу и храня на лице выражение надменное, усталое, слегка усмешливое.

— И нечего другую руку прятать, — сказал Вэтч, — Не держись за пистолет, не бойся.

— Нет, — сказал чужак. — Я ее не прячу.

— Так пей же виски, — сказал Вэтч, подвигая кувшин пренебрежительным толчком.

— Я бесконечно признателен, — сказал чужак. — Но желудок не принимает. В течение трех лет войны мне приходилось извиняться перед своим желудком; теперь же, с наступленьем мира, приходится извиняться за него. Но нельзя ли мне налить стакан для моего слуги? Даже за четыре года он так и не смог притерпеться к холоду.

— Сотье Видаль, — выдохнула девушка в мелово крошащуюся глину, из которой шли голоса, еще сдержанные, но навсегда непримиримые и уже обреченные: один — слепой обреченностью жертвы, а второй — палача.


— Или, может, легче будет узнать, когда в спину такая ударит?

— Хватит, Вэтч!

— Не шумите. Если он провоевал хотя бы год, то уже разок да бегал от наших. Или чаще, если приходилось ему иметь дело с армией Северной Виргинии.

— Сотье Видаль, — дохнула девушка, склонясь. Она увидела, как Видаль двинулся прямиком к ней, неся в левой руке граненый стакан, зажав шляпу под левым локтем.


— Не туда, — сказал Вэтч. Чужак приостановился и оглянулся на Вэтча. — Куда направились?

— Слуге моему несу, — сказал чужак. — В конюшню. Я полагаю, в эту дверь… — Лицо чужака повернуто в профиль — обтянутое, надменное, изнуренное, брови подняты в усмешливо-высокомерном вопросе.
        Не вставая, Вэтч мотнул головой вбок и назад:

— Поворачивай оглобли.
        Но чужак не двинулся с места. Только головой шевельнул, просто меняя направление взгляда.

— На отца смотрит, — дохнула девушка. — Ждет, чтоб отец сказал. Он Вэтча не боится. Я так и знала.

— Поворачивай оглобли, — сказал Вэтч. — Негр чертов.

— Значит, это лицо мое виною, а не форма, — сказал чужак. — А ведь вы четыре года воевали, как я понимаю, чтобы освободить нас.
        Затем она услышала, как снова подал голос отец.

— В переднюю дверь выйдите и кругом дома обойдите, — сказал он.

— Сотье Видаль, — сказала девушка. За спиной у нее громыхала у плиты мать. — Сотье Видаль, — сказала девушка. Не вслух. Опять дохнула — глубоко, тихо, неспешно. — Оно как музыка. Как пенье.

        III

        Негр сидел на корточках в проходе конюшни; стойла ее, разбитые и покосившиеся, пустовали, если не считать двух лошадей Видаля. У ног негра лежал развязанный старый вещевой мешок. Негр был занят — чистил пару тонких бальных туфель при помощи тряпки и жестянки, на дне которой чернел узкий ободочек ваксы. Одну туфлю, уже вычищенную, он поставил сбоку, на обломок доски. Кожа передка растрескалась; на подошву коряво набита грубая подметка.

— Еще слава богу, что не кажем людям своей обувки, — сказал негр. — Слава богу, одна только белая шваль на горе тут живет. Мне бы даже перед янками зазорно было за ваши ноги в таких щиблетах. — Он потер туфлю, прищурился, подышал на нее, опять потер туфлю о шинельный бок.

— На-ка, — сказал Видаль, протягивая стакан. Жидкость в нем была бесцветна, как вода.
        Негр застыл с туфлей и тряпкой в руках.


— Чего? — сказал он. Поглядел на стакан. — Это чего там такое?

— Пей, — сказал Видаль.


— Это ж вода. Для чего вы мне воду несете?

— Бери, — сказал Видаль. — Это не вода.
        Негр взял стакан опасливо. Так, словно там был налит нитроглицерин. Поглядел, моргая, медленно поднес стакан к ноздрям. Поморгал.


— Где вы это достали?
        Видаль не ответил. Подняв начищенную туфлю, он разглядывал ее. Негр понюхал содержимое стакана.

— Пахнет вроде по-людски, — сказал он. — Но провались я, если вид у него людской. Они вас отравить хочут.
        Наклонив стакан, он осторожно отхлебнул и, помаргивая, отнял стакан от губ.

— Я не пил, — сказал Видаль. Он поставил туфлю на место.

— И нечего вам пить, — сказал негр. — Четыре года я лезу из кожи, стараюсь уберечь вас и доставить домой, как наказывала ваша матушка, а вы тут в сараях у всякой голи ночуете, как бродяжка, как негр-патрульщик…
        Он поднял стакан к губам, опрокинул смаху, мотнув затылком. Опустил опорожненный стакан; не открывая глаз, сказал: «Уфф!», резко тряхнув головой, передернувшись.

— Пахнет как положено, и действует как положено. Но вид, ей же богу, нелюдской. Вам до этого пойла и дальше нечего прикасаться. Как опять вас станут угощать, ко мне их посылайте. Я уже столько вытерпел, что и еще могу немного потерпеть ради вашей матушки.
        Он снова принялся тереть туфлю суконкой. Видаль нагнулся к вещевому мешку.

— Мне нужен мой револьвер, — сказал он.
        Опять негр замер с туфлей и тряпкой в руках.

— А зачем он вам? — Негр покосился на грязный склон, на хибару наверху. — Разве эти здешние — янки? — спросил он шепотом.

— Нет, — сказал Видаль, шаря левой рукой в мешке. Негр словно не расслышал.

— Какие ж янки могут быть в Теннесси? — продолжал негр. — Вы же сами мне сказали, что мы теперь в Теннесси, где город Мемфис. Хотя откуда возле Мемфиса все эти горы-долы? Я знаю, что ничего такого не видал, когда в тот раз ездил в Мемфис с вашим отцом. Но раз вы так сказали, ладно. А теперь будете мне говорить, что мемфисцы — тоже янки?

— Где револьвер? — сказал Видаль.

— Я ж говорил вам, — сказал негр. — Разве можно так, как вы. Чтоб эта шваль видела, как вы идете к ним пеше и ведете Цезаря в поводу, потому что он, по-вашему, устал. Сами пеший, а мне велите ехать — это когда у меня ноги сто раз крепче ваших, сами знаете, даром что мне сорок, а вам двадцать восемь. Я вашей матушке скажу. Все скажу.
        Видаль разогнулся, держа в руке тяжелый капсюльный револьвер. Пощелкал им, единственною своей рукой взведя курок, спустив опять. Негр глядел на него, скорчась по-обезьяньи в синей североармейской шинели.

— Положьте назад, — сказал он. — Война уже кончилась. Так и в Виргинии было нам объявлено. Револьвер вам теперь не нужен. Положьте назад, говорю вам.

— Я сейчас хочу помыться, — сказал Видаль. — Что, сорочка моя…

— Где тут мыться? В чем купаться? Они тут сроду ванны не видели.

— У колодца. Сорочка моя приготовлена? (

— Да что от нее осталось, то постирано… Положьте револьвер на место, масса Сотье. Я матушке про вас скажу. Все скажу. Эх, отца б вашего сюда.

— Сходи в кухню, — сказал Видаль. — Скажи им, я хочу помыться под колодезным навесом. Пусть задернут занавеску на окне.
        Револьвер исчез под серым плащом. Видаль подошел к стойлу, где стоял гнедой. Цезарь сунулся мордой к хозяину, кося глазом ласково и дико. Видаль потрепал его левой рукой по холке. Конь тихо заржал, обдавая душистым и теплым дыханием.

        IV

        Негр вошел в кухню через заднюю дверь, со двора. Он снял уже с себя клеенчатый шалаш и надел взамен синюю фуражку, которая, подобно шинели, была ему непомерно велика и опиралась только на макушку головы, так что на ходу околыш покачивался, пошевеливался, как живой. Шинель и фуражка полностью скрывали негра; только меж козырьком и воротом виднелось личико, похожее на высушенный военный трофей даяков (разве что размером чуть побольше) и от холода словно бы бледно припорошенное древесным пеплом. Старшая женщина была у плиты, где разогревалась свинина, шипя и скворча; негр вошел — женщина не подняла глаз. Посреди кухни праздно стояла девушка. Под ее неспешным, неулыбчивым, загадочным взглядом негр прошел своей карикатурно-самоуверенной развальцей к плите, поставил торчмя чурбак и уселся на него.

— Если у вас тут все время такая погода, — сказал он, — то пускай себе янки берут эту землю, я не возражаю.
        Он распахнул шинель, и оказалось, что ноги его огромно и бесформенно завернуты во что-то грязное и непонятное, вроде бы меховое, — и от этого смахивают на двух прилегших на полу грязных зверят с небольшую собаку ростом. Шагнув поближе, девушка спокойно подумала: Это мех. Взял и порезал шубу, чтоб ноги обмотать.

— Уж это так, — сказал негр. — Дай только мне домой добраться, а все остальное пускай себе янки берут.

— А где вы с ним живете? — спросила девушка.
        Негр взглянул на нее.


— В Миссисипи. На земле нашей. Слыхала, должно быть, про Катай-мезон?


— Катай-мезон?

— Так точно. Это дедушка его дал земле такое имя, потому что она с целый округ охватом. С восхода по закат катай верхом на муле — и то от края до другого края не доедешь. Потому и названа так.
        Неторопливо растирая себе ляжки ладонями, он повернулся теперь лицом к плите. Звучно понюхал воздух. С кожи лица уже сошел пепельный налет; сморщенное, оно густо чернело, и губы слегка обвисали, как если бы мышцы рта, подобно полосе резины, от долгого употребления растянулись — не жевательные мышцы, а речевые.

— Думается все ж таки, что дом наш уже невдали. По крайности, свининка эта пахнет в точности как дома, как у людей.

— Катай-мезон, — проговорила девушка будто в забытьи, глядя на негра своим серьзным, немигающим взором. Затем повернула голову, вперила взгляд в стену хибары; на лице ее, совершенно спокойном, совершенно непроницаемом, было медлительное и глубокое раздумье.

— Так точно, — сказал негр. — Даже янки и те слыхали про Катай-мезон и про господина Фрэнсиса Видаля. Может, и вы видели, как он в карете проезжал, когда ездил в Вашингтон, чтоб указать вашему президенту, что негоже так с племенем обращаться. Всю дорогу ехал в той карете, и при нем два негра — править лошадьми и греть кирпичи ему под ноги. А вождь вперед был послан со свежими лошадьми и фургоном, вез президенту две медвежьих туши и шесть боков копченой оленины. Не иначе, прямо перед вашим домом проезжали. Твой папашка или, скажем, дед видели наверняка.
        Он говорил, говорил, монотонно, усыпительно, и от печного тепла лицо его уже залоснилось, заиграло бликами слегка. Мать стояла, гнулась над плитой, а девушка — неподвижная, статичная, босыми ступнями гладко и плотно касаясь грубых досок пола, а большим, налитым, юным телом мягко, щедро, млечно влегая в мешковину платья, — девушка глядела, приоткрыв рот, на негра своим неизреченным и немигающим взором.
        Негр продолжал говорить, глаза его были закрыты, голос нескончаем и хвастлив, вся повадка лениво-брезглива, — словно сидит он у себя в штате Миссисипи, дома, и не было ни войны, ни недобрых слухов о воле, о нови, и он, приставленный к лошадям (по дворовой иерархии — конюший), коротает сейчас вечерок в негритянском поселке, среди вернувшихся с поля рабов — не дворни, а «полевого быдла». Наконец, женщина вышла, унося еду, и затворила за собою дверь. От шума негр открыл глаза, посмотрел вслед матери, затем на девушку. Взгляд ее был устремлен на затворенную дверь, за которой скрылась мать.

— А тебя за стол с собой не содят? — спросил негр.
        Девушка взглянула на него немигающе.

— Катай-мезон, — сказала она. — Вэтч говорит, он тоже негр.

— Кто? Он? Негр? Масса Сотье Видаль — негр? Который это Вэтч у вас? — Девушка немо глядела. — Это потому, что вы нигде за всю жизнь не бывали. Ничего не видели. Живете тут на голой горе, и даже дыма из трубы не видать у вас. Он — негр? Вот услыхала бы тебя его матушка.
        Сморщенный, он огляделся, безостановочно перекатывая туда-сюда белки глаз. Девушка смотрела на него.

— А у вас девки все время в туфлях ходят? — спросила она.

  1   2   3

перейти в каталог файлов


связь с админом