Главная страница
qrcode

Современная наука и анархия


НазваниеСовременная наука и анархия
АнкорПётр Кропоткин. Современная наука и анархия.docx
Дата10.01.2018
Размер0,6 Mb.
Формат файлаdocx
Имя файлаПётр Кропоткин. Современная наука и анархия.docx
ТипДокументы
#23049
страница40 из 40
Каталог
1   ...   32   33   34   35   36   37   38   39   40

Вот почему не только является противоречием называть непознаваемым то, что известно, но все заставляет нас, наоборот, верить, что в природе нет ничего, что не находит себе эквивалента в нашем мозгу — частичке той же самой природы, состоящей из тех же физических и химических элементов, — ничего, следовательно, что должно навсегда оставаться неизвестным, то есть не может найти своего представления в нашем мозгу.

В сущности, говорить о непознаваемом значит всегда возвращаться, не замечая того, к громким словесам религий, и так как религиозные люди не упустят использовать эту ошибку Спенсера, то мы и позволяем себе войти в слишком подробные детали по этому поводу. Допустить непознаваемое Спенсера значит постоянно предполагать силу, бесконечно более высшую по сравнению с теми, которые действуют в нашем разуме и которые проявляются в действии нашего мозга, тогда как ничто, абсолютно ничто, не дает нам права предполагать эту силу. Для натуралиста отвлеченное, абсолют, непознаваемое есть всегда одна и та же гипотеза, в которой Лаплас не нуждался в своей системе мира и в которой не нуждаемся мы, чтобы объяснить себе не только Вселенную, мир, но и жизнь нашей планеты со всеми ее проявлениями. Это — роскошь, бесполезная надстройка, пережиток.

Оставляя в стороне ошибку о непознаваемом, философия Спенсера позволяет нам, таким образом, отдать себе отчет во всем ряде физических, биологических, психических, исторических и нравственных явлений, пользуясь все время тем же научным индуктивным методом.

Читая его произведения, вы видите, как все эти явления, столь разнообразные и входящие в столь различные науки, связаны между собой; как все они суть проявление тех же физических сил; и как надо их понимать и анализировать, если следовать всегда тем же методам мышления, как если бы они были физическими явлениями.

Следует ли из этого, что все выводы, сделанные Спенсером согласно этому методу, верны, правильны? что он сам всегда прилагал безошибочно этот метод? Конечно, нет! Написана ли книга Спенсером или каким-либо другим мыслителем, на нас самих, на нашем разуме, лежит долг смотреть, сделал ли автор правильное заключение, остался ли он верен своему методу, не вводят ли новые факты, которые, как мы знаем, собраны после издания данной книги, некоторые изменения в его заключения. В этом-то и проявляется научный метод. Он заставляет автора излагать свои факты и свои рассуждения таким образом, чтобы вы могли судить их сами. Перед вами говорит не бог, а равный вам человек, который рассуждает и приглашает вас делать то же самое.

Пока Спенсер рассуждал относительно физики, химии, биологии и даже психологии (то есть о наших эмоциях, способах чувствовать, мыслить и действовать), его заключения почти всегда правильны. Но когда он доходит до социологии и социальной морали (этики), получается совсем другое — для некоторых из его выводов.

До сих пор он ищет и — находит. Здесь же (это чувствуется с первых шагов) он имеет уже совершенно готовые идеи: идеи буржуазного радикализма, развитые им еще в 1850 году в его «Социальной статике», раньше чем он начал разрабатывать свою философию природы. И он пересмотрел и развил эти идеи в еще более буржуазном смысле.

Очевидно, что при каждом научном исследовании каждый ученый имеет уже с самого начала некоторые предположения, гипотезы, которые он хочет проверить, чтобы или доказать их, или отвергнуть совсем. И даже в естественных науках случается, что человек относится пристрастно к своей гипотезе, в то время как другие хорошо видят ее недостатки.

Но хуже всего это проявляется во всем, что касается жизни обществ. Берясь за работу в этой области, каждый имеет уже свой общественный идеал. Он уже почерпнул из своей жизни и опыта известную манеру судить привилегии богатства и рождения, которые он признает или отрицает; он имеет свое мерило для делений общества; он подвергается тысяче влияний своей среды. И так как науки, трактующие общественные явления, находятся еще в состоянии младенчества, и так как Спенсер, после Конта, стал первым применять действительно научный метод к общественным явлениям, то вполне естественно, что он не сумел стряхнуть с себя влияния буржуазных идей своей среды.

Поэтому часто случается, что читатели бывают просто шокированы заключениями Спенсера. Насколько они восхищаются его мыслями в «Принципах биологии», настолько они чувствуют узость его взглядов, когда он говорит, например, об отношениях между трудом и капиталом в обществе.

 

Укажем хоть один пример, кстати, очень важный. Спенсер воспитался на буржуазной и религиозной идее справедливого воздаяния. Вы плохо поступили — и вы будете наказаны; вы были очень прилежным инженером — и ваш хозяин прибавит вам один шиллинг в неделю жалованья. По крайней мере, Спенсер верил в это. И этот принцип «справедливого» воздаяния сделался для него законом природы.

Во всем, что касается детей и подростков, раньше чем они научатся кормить самих себя, воздаяние в животном мире, говорит Спенсер, не пропорционально усилиям; это неизбежно. Но «между взрослыми должна быть сообразность с законом, согласно которому полученные блага будут пропорциональны достоинствам каждого, а достоинства измеряются способностями человека поддерживать самому свое существование».

И дальше: «таковы суть законы поддержания видов; и если мы допускаем, что сохранение данного вида желательно, то отсюда вытекает обязанность сообразоваться с этими законами, которые мы можем в каждом случае назвать полуэтическими или этическими» («Справедливость»).

Как мы видим, весь этот язык, с его идеей воздаяния, закона, обязанности не есть язык натуралиста. Это говорит не наблюдатель природы, а писатель по юридическим вопросам или политической экономии, читающий вам нотацию.

Объяснение этого следующее: Спенсер знает социализм. Но он отрицает его, говоря, что если каждый человек не вознаграждается точно и строго по его делам и заслугам, то это — смерть общества. И чтобы доказать этот принцип, бесспорный в его глазах, он старается сделать его законом природы, что заставляет философа оставлять в стороне, при таком способе мышления, научный метод. В результате мы сейчас же видим его ошибку.

Современная наука об обществах — социология — не довольствуется более одним лишь произвольным изложением «законов Духа», как это делали гегельянцы. После Копта она изучает различные законы, пройденные человечеством, начиная от дикарей каменного века и кончая нашими днями, и она открывает также в наших современных учреждениях массу пережитков старого, — учреждений, которые остались еще от каменного века. Наши религии, наши своды законов, наши обычаи относительно мертвых, различные годовые празднества, наши обряды и церемонии — все это полно старины. И изучая эволюцию, постепенное развитие учреждений, суеверий и предрассудков, начинаешь понимать и — скажем открыто — презирать наши учреждения юридические, государственные, обрядовые и другие, и догадываться, каково будет дальнейшее развитие наших обществ.

Спенсер сделал эту работу, но с тем отсутствием понимания учреждений, непохожих на встречающиеся в Англии, которое так характерно для огромного большинства англичан. Кроме того, он не знал людей. Он не путешествовал (он был только один раз в Соединенных Штатах и один раз в Италии, где он чувствовал себя совсем несчастным в среде, которая не была его привычной английской средой), и он никогда не понимал духа учреждений нецивилизованных народов.

Вот почему мы постоянно встречаем в его «Социологии» совершенно ложные утверждения, когда вопрос идет о толковании древних обычаев или попытке приподнять завесу будущего.

 

Если мы имеем право делать Спенсеру упреки, которые мы только что формулировали, то нужно тем не менее сказать, что его социологические и этические понятия (общественная мораль) гораздо более передовые, чем те, которые встречаешь в государственнических теориях, сочиняемых доселе всеми писателями буржуазного лагеря.

Из своего научного анализа он выводит, что цивилизованные общества идут к полному освобождению от всех пережитков теократических, правительственных и военных, существующих до сих пор среди нас.

Насколько можно предвидеть будущее, изучая прошедшее, человеческие общества, говорит Спенсер, идут к такому состоянию, при котором воинственный боевой дух и военная структура, характеризующие младенчество общества, уступят место промышленному духу и организации, основанной на взаимности и добровольном сотрудничестве. А последнее, с своей стороны, по мере того как старые воинствующие учреждения — королевская власть, дворянство, армия, государство — будут исчезать все более и более, даст толчок росту альтруистического общинного духа, и настолько (здесь Спенсер встречается с анархистами), что общество придет к состоянию, в котором без всякого давления извне и лишь вследствие установившихся общественных привычек действия каждого не будут более иметь своею целью порабощение других, а, наоборот, будут содействовать росту всеобщего счастья и обеспечению независимости каждого.

Там, где все теоретики-государственники проповедуют дисциплину, подчинение, государственную централизацию, Спенсер предвидит уничтожение государства, освобождение личности, полную свободу. И хотя он сам буржуа-индивидуалист, он не останавливается на этой стадии индивидуализма, являющегося идеалом современной буржуазии, — он видит свободную кооперацию, сотрудничество (то, что мы называем свободным коммунистическим соглашением), которое распространится на все отрасли человеческой деятельности и приведет общество к совершенному развитию человеческой личности со всеми ее личными индивидуальными чертами — к  и н д и в и д у а ц и и, как говорит Спенсер.

 

Раз земля будет общественной собственностью и все доходы, приносимые ею, будут идти обществу, а не личности, то не будет нужды, думает Спенсер (и в этом он очевидно обманывается), трогать личную собственность в области промышленности. Достаточно будет разумное сотрудничество, кооперация. Нужно заметить только, что под кооперацией Спенсер не подразумевает здесь те акционерные компании четвертого сословия, которые теперь называют кооперативами. Он имеет в виду все соединенные, скомбинированные усилия индивидуумов для производства сообща или для потребления, оставляя в стороне те цели наживы и эксплуатации акционеров, которые составляют главную суть современных кооперативных обществ. Он имеет в виду то, что среди анархистов называется «свободной средой».

Это будет общество, говорит он, «в котором личная жизнь будет, таким образом, доведена до наибольшего возможного для нее развития, совместимого с общественною жизнью, и общественная жизнь не будет иметь другой цели, кроме поддержания самого полного объема индивидуальной жизни». Он доходит, таким образом, до свободного коммунистического (оглашения, целью которого является самое широкое развитие индивидуальной жизни, — самая высокая индивидуация, как он говорил в противоположность индивидуализму, понимая под индивидуален самое полное развитие всех способностей каждого, а не глупый индивидуализм буржуазии, который проповедует: «Каждый для себя, и Бог для всех».

Только как истому буржуа Спенсеру мерещилось в каждом углу видение «лентяя», который не станет работать, если его существование будет обеспечено в коммунистическом обществе; он видел везде loafer (бродягу), который дрожит от холода у двери клуба, ожидая буржуа, которому он поможет влезть в карету и у которого он потребует (о, бездельник!) монету в два су! Так, невольно иной раз трешь себе глаза, читая Спенсера: неужто это он, столь умный человек, позволяет себе подобные выходки против нищих или ворчит против бесплатного обучения, против обязательства давать по одному экземпляру своих сочинений бесплатно в публичную библиотеку при Британском музее.

Ограниченный, узкий дух буржуа проявляется, таким образом, среди самых высоких рассуждений, и в этом; Спенсер имеет поразительную черту сходства с Фурье, который, также будучи гениальным человеком, вдруг превращается в лавочника среди своих мыслей. Не забудемте, однако же, коллективистов, которые так же боятся «лентяев», хотя это у них прикрыто разными фразами и формулами!

 

Но видоизмените заключения Спенсера там, где он слишком очевидно грешит против всего того, чему нас учит изучение людей. Углубите его самую буржуазную мысль, чтобы найти в ней истинный его мотив, и это всегда будет ненависть всякого ограничения полной  и безусловной свободы человека, желание вызвать наибольшее напряжение инициативы, свободы и веры в свои силы; исправьте его систему, где Спенсер недостаточно углубил последствия современного капитализма; ищите истинный мотив его уважения собственности, который всегда сводится, как у Прудона, к ненависти государства и боязни монастыря и казармы. Сделайте эти поправки (в этом-то и состоит красота и выгода всякого индуктивного научного исследования, что его ошибки могут быть исправлены, не нарушая всей системы), и вы найдете у Спенсера социальную систему, которая в очень большой степени сходна с системой анархо-коммунистов.

Если анархисты-индивидуалисты, как Тэккер, приняли Спенсера таковым, каков он есть, с его буржуазным индивидуализмом в отношении к промышленной собственности и буржуазного «воздаяния», то они приняли скорее букву его системы, чем дух. Достаточно было бы сделать в ней поправки, на которые нас уполномочивает сам Спенсер, вводя в свою систему добровольное сотрудничество и протест против индивидуального захвата земли, и тогда можно было, через эту систему, прийти к нашим заключениям. Это констатировали, конечно, с сожалением, многие большие английские журналы в своих некрологах по поводу смерти Спенсера. Спенсер, говорили они, подошел слишком близко к анархическому коммунизму. Именно по этой причине к нему относились с таким отрицанием в Англии.

 

До сих пор во всех теориях общества, которые преподносились нам философами, личность приносилась в жертву государству. После Канта Конт, а за ним другие впадали в ту же ошибку, и немецкие метафизики увеличивали ее своей яростною преданностью идее государства.

Система Спенсера была первая, которая, с одной стороны, освобождалась от религиозного предрассудка и, с другой стороны, прямо и твердо утвердила верховенство личности. Государство более не главенствует как «цель человеческого развития» (гегельянский стиль). На первый план, наоборот, поставлена личность, и она может выбирать себе общество, которое она хочет, и решить, до какой степени она желает отдать себя этому обществу.

Спенсер нас учит, что нужно бороться в человеке против духа подчинения своему обществу, но ни в коем случае против духа независимости; между тем как все религии, все предыдущие социальные системы боролись именно против духа независимости из-за боязни мятежей и восстаний.

К несчастью, здесь еще раз Спенсер не остается верен самому себе. Он ставит революционное положение и — спешит смягчить его, предлагая компромисс. И раз он пошел по этой дороге, он должен идти дальше, от одной уступки к другой, — так что в конце концов компрометирует всю свою работу.

Придав смелое заглавие — «Личность против государства» — одной части своей «Социологии», он, однако, допускает отрицательную роль государства, как охранителя. Так, государство не должно употреблять общественных средств на создание национальной библиотеки или основывать университеты, — это не его дело. Но оно будет бодрствовать над охраной индивидуумов — одних против других. Оно будет охранять их права собственности.

Но так как нужны народные представители для издания законов, судьи для объяснения этих законов и университеты для обучения искусству создания и толкования законов, то, исходя из одного этого, Спенсер приходит назад к тому, что восстанавливает государство в самых его злостных функциях, вплоть до тюрьмы и усовершенствованной гильотины.

Здесь опять — и здесь в особенности — ему не хватает смелости. «Золотая середина» удерживает его. Может быть, он был стеснен недостатком знаний, потому что он набросал свою философию в то время, когда его знания были еще ограниченны, и всю свою жизнь он страдал от незнания других языков, кроме английского. Или, может быть, весь его характер и воспитание не позволяли ему подняться на высоту, на которую должен был бы подняться философ с такими громадными познаниями?.. Или это было влияние английской среды — всегда «левого центра» и никогда «Горы»?..

 

Вот, в кратком очерке, отличительные черты Спенсера. Создать синтетическую философию, представляющую собой сводку всей совокупности человеческих знаний и дающую материалистическое объяснение всех явлений природы и умственной жизни человека и жизни обществ, — это есть колоссальный труд. Спенсер выполнил его лишь отчасти.

Но, вполне признавая оказанные им услуги, было бы неправильно дать себя увлечь нашим перед ним преклонением до того чтобы поверить, что его работа действительно содержит в себе последние результаты наук и индуктивного метода в приложении к человеку. Основная идея этой работы верна. Но в отдельных случаях она была много раз искажена благодаря различным причинам. Одни из них нами были только что указаны. Другие, как например, ошибочный метод аналогий, и в особенности преувеличение борьбы за существование между индивидуумами одного и того же рода, и слишком малое внимание, отданное другому закону природы — взаимной помощи, — были упомянуты в тексте настоящей книги.

Мы не можем принять всех заключений Спенсера. Мы должны даже внести поправки в большинство заключений его «Социологии», как это сделал Михайловский в очень важном пункте — теории прогресса. Здесь мы должны в одном месте оставаться более верными научному методу, в другом месте — отделаться от некоторых предрассудков и в третьем месте еще раз проделать более глубокое исследование той или иной группы явлений.

Но над всем этим и вне этого остается один факт самой высокой важности, доказанный Спенсером.

С того момента, как мы начинаем стремиться создать синтетическую мировую философию, включая сюда жизнь общества, мы неизбежно приходим не только к отрицанию силы, которая управляет Вселенной, не только к отрицанию бессмертной души или особой жизненной силы, но мы приходим также к тому, что мы должны низвергнуть третий фетиш — государство, власть человека над человеком. Мы приходим к предвидению неизбежности анархии для будущего цивилизованных обществ.

В этом смысле Герберт Спенсер, несомненно, способствовал тому, чтобы философия того века, в которой мы вступаем, стала анархической.
1   ...   32   33   34   35   36   37   38   39   40

перейти в каталог файлов


связь с админом