Главная страница

Т. А. Агапкина Мифопоэтические основы славянского народного календаря. Весенне-летний цикл


НазваниеТ. А. Агапкина Мифопоэтические основы славянского народного календаря. Весенне-летний цикл
АнкорMifopoeticheskie_osnovy_slavyanskogo_narodnogo_kalendarya.doc
Дата21.01.2018
Размер8.8 Mb.
Формат файлаdoc
Имя файлаMifopoeticheskie_osnovy_slavyanskogo_narodnogo_kalendarya.doc
ТипМонография
#25534
страница1 из 102
Каталог
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   102



Мифопоэтические основы славянского народного календаря. Весенне-летний цикл



Российская академия наук Институт славяноведения

Лірщиионния СDyxom Лулыпура (Зі





Т. А. Агапкина

Мифопоэтические основы славянского народного календаря. Весенне-летний цикл

^ИЗДАТЕЛЬСТВО «ИНДРИК» Москва 2002

УДК 398 ББК 82.3 А 23

Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (проект № 01—04—16068)

Ответственный редактор доктор филологических наук С. М. Толстая

Агапкина Т. А.

Мифопоэтические основы славянского народного календаря. Весенне-летний цикл. — М.: «Индрик», 2002. — 816 с. (Тради­ционная духовная культура славян. Современные исследования.)

ISBN 5-85759-143-0

Монография посвящена народному календарю — подсистеме тради­ционной культуры славян, с помощью которой моделировались представ­ления о времени, природных изменениях и циклах хозяйственной деятель­ности. Народный календарь впервые исследуется сопоставительно на ма­териале всех славянских традиций (восточно-, западно- и южнославян­ских), а также в совокупности всех составляющих его текстов и жанров (фольклорных, мифологических и обрядовых). Основное внимание уделено смысловой стороне календаря — мифопоэтическим темам и сюжетам, кото­рые дают устойчивые межславянские схождения и «разыгрываются» на разных культурных языках (песни и паремиология, мифологические рас­сказы, верования и приметы, народная терминология и фразеология, обря­ды н обычаи).

Книга адресована фольклористам, этнологам, историкам культуры, а также всем тем, кто интересуется проблемами славянской традиционной культуры.

© Институт славяноведения РАН, 2002 © Т. А. Агапкина. Текст, 2002 © Издательство «Индрик».

ISBN 5-85759-143-0 Оформление, 2002

Оглавление

Лірщиионния СDyxom Лулыпура (Зі 1

Т. А. Агапкина 2

Часть I 17

Характеристика времени 22

Тема возвращения предков 24

Концепт «плохой смерти» 26

ХТОНИЧЕСКИЕ ЖИВОТНЫЕ 29

Последствия нарушения календарных запретов 32

Итоги 38

Дом 44

Н Глава 4 65

И Глава 85

Скот 131

Часть II 171

Ш Глава 6 295

Воды 371

Часть III 380

Итоги 439

Концепт календарного рубежа в исследованиях XX в. — Языковой об­раз времени (короткие, хромые, кривые, сухие, глухие, бешеные, вздор­ные, безрассудные, скоромные, черные, ржавые, волчьи, мышиные, червивые дни и периоды). — Характеристика времени в мифологических верованиях и рассказах (Благовещение, св. Касьян и др.). — Тема воз­вращения предков. — Концепт «плохой смерти». — Мертвецы-демо­ны. — Хтонические животные. — Запреты. — Последствия наруше­ния календарных запретов. — «Плохое время» как мифопоэтическая доминанта ранней весны.

Глава 2. Тема очищения 72

Культурное пространство. — Дом. — Пища. — Утварь и одеж­да. — Человек в его телесной ипостаси.

Глава 3. Общинная критика и тема избавления от грехов 89

Восточнославянские словесные поединки. — Хорватский суд над Карнавалом. Завещание Карнавала. — Словенская «сельская кри­тика». — Чешское «называние имен». — Польские пасхальные ог­лашения. — Болгарские и македонские масленичные оглашения.

Глава 4. Тема пробуждения природы 106

Природа: Свет. Тепло. Земля. Растения. Воды. Змеи. Насекомые. Птицы. Звери. Озвучивание природного ландшафта. — Человек: Сфера повседневности. Досуг. Сон и бодрствование.

Глава 5. Тема весеннего новолетия 135

Поворот времени. — Снование/творение мира. — Гадания о погоде на предстоящий год. — Гадания о жизни и смерти. — Распознава­ние доли. — Полазник. — Обрядовое деревце. — Поединки на ру­беже старого и нового года. — Кровная жертва. — Сбор семьи за праздничным столом. — «Годовое» значение ранневесенних дат.

Глава 6. Тема начала и обновления 152

Новая пища. — Новая одежда. — Новый огонь. — Возобновление хозяйственной деятельности. — Инициальные действия в социаль­ных отношениях. — Инициальные мотивы в ранневесенней ма­гии. — Обретение умения и удачи в делах и промыслах.

Глава 7. Тема плодородия и фертильности 169

Культурные растения: Магические танцы, хороводы, качели, ката­ние по земле, драки. Масленичная пахота и сев; кукерские игры. — Человек: Сексуально-эротическая сфера и тема воспроизводства. Пища и тема изобилия. — Скот.

Глава 8. Тема символического осуждения неженатой молодежи

и стимуляции брака («колодка») 203

Тема безбрачия в ранневесеннем календаре. — «Колодка» в системе славянских традиций: локальные формы (западные славяне; словен­цы и хорваты; балканославянские традиции; восточные славяне). — Славянская «колодка» в европейском контексте: семантические свя­зи: Продуцирующая семантика. Наказание и осуждение. — Основ­ные мотивы: «колодка» как брачная пара; стимуляция супружества; тема запоздания; мотивы препятствия; осуждение и осмеяние без­брачия. — Итоги.

Глава 9. Тема завершения годового матримониального цикла 245

Масленичное чествование молодоженов у русских. — Величание молодоженов в русском «вьюнишнике». «Трехугодливое» дерево вьюнишных песени как семейная проекция мира. — Польский «wkup do ЬаЬ». — Балканославянская традиция (установление и укрепление связей молодых с сообществом; снятие запретов в об­щении; изменение обращения к молодой; переодевание молодой; повышение фертильности молодой женщины; очистительные ри­туалы).

Часть II.

Конец весны и начало лета (поздневесенний период) 263

Глава 1. Поминальная тема 265

Из истории разработки темы. — Пасхальные поминовения: Канун Пасхи. Предки возвращаются на землю. — «Хождение Богороди­цы по мукам» в свете календарной мифологии. — Воскресение мерт­вых и их проводы. От Пасхи до Радуницы. — Пасха мертвых. — Рахманы. — Поминки на пасхальной и Фоминой неделях. — От­крытый рай и «хорошая смерть». — Пасхальный период в свете за­претов. — Пасхальный период в зеркале языка. — Дети. Помино­вения в троицкий период: Предки. Заложные покойники.

Глава 2. Метеорологическая тема 318

Тема предупреждения засухи: вода для предков; запреты, связанные с землей; Марков день; «сухие» дни; обливания; похороны кук­лы. — Защита от града (Марков день; градовые праздники мая и июня; семь «великих» четвергов; «белые» дни). — Защита от грозы, грома и молнии.

Глава 3. Весенне-летние русалии

как календарно-мифологический комплекс 340

К истории вопроса и постановке проблемы. — Хрононимы. — Ос­новные аспекты мифологии русальского периода. — Имена и ипо­стаси русальских духов (соотношение мифонима и хрононима; про­исхождение демона/духа; сезонность появления; природные духи и их лики: растительность, водная и воздушная среда, русалки в образе коня). — Балканославянские русалии: вызывание болезней и вра­чующие функции; «русно время» и кожные болезни. — Русалии как заключительный этап весеннего цикла. — Некоторые итоги.

Глава 4. Демоны как персонажи календарной мифологии 373

Весенне-летние праздники сквозь призму демонологии (водяной, домовой, чернокнижник, черт, ведьма). — Южнославянские вешти- цы, появляющиеся на масленицу (основные мотивы). — Мотив от­бирания молока в юрьевском цикле. — Мотив отбирания спора и урожая в ивановском цикле.

Глава 5. Земледельческая тема

(ритуально-мифологический комплекс «хождение в жито»)

407

«Хождение в жито» в системе локальных традиций. — Мифопоэти- ческие основы «хождения в жито»: мотивы «ходить в жито»; «смот­реть жито»; «мерить жито».

451

Глава 6. Пастушеские праздники

Пастушеские праздники у восточных, западных и южных славян: традиции, формы, праздничные обязанности пастухов. — Мотив венчания скота.

Глава 7. Календарь и социальная сфера.

465

Тема межполового общения молодежи в системе весенне-лстних праздников ....

Социализация подростков как тема календаря (лазарки, буенец, Красная горка); девичьи праздники и праздники парней. — Кумление. Мужские и женские праздники. — Брачные намере­ния и перспективы (гадания; смотрины; оглашение предстоящих браков). — Праздничные формы знакомства и межполового об­щения молодежи (оглашение брачных намерений, майское дере­во, обмен подарками и услугами, пасхальные обливания, хорово­ды, качели).

Глава 8. Брачно-эротическая тема троицко-купальского цикла 513

Эротические отношения в молодежной среде и их отражение в фольклоре. — Брачно-эротическая тема в фольклоре и праздничных обычаях второй половины весны — начала лета (инцест, символиче­ские свадьбы, брачная тема в фольклоре и календарных символах южных славян). — Оргиастичность в троицко-купальских праздни­ках (разнузданное поведение, фаллическая символика календарных кукол; Ярила).

Глава 9. Тема природного пика (завершение весенне-летнего цикла) .. 540

Растительный мир (папоротник, росен, орешник, иные чудесные растения). — Животные. — Солнце. — Небо и звезды. — Воды. — Земля. — О природе календарного чуда.

Часть Ш.

Формирование календарного символизма 575

Глава 1. «Вещный» символ в цикле весенне-летних праздников 578

Из истории изучения календарного символа. — Масленичные сим­волы (Масленица, дед, козел. Пуст, Карнавал, Мясопуст, кон­трабас, музыкант, медведь, тур, коза, петух). — Великопостные

символы (Коризма, Иуда, Марена/Смерть, гаик и лето, зима, Кисель).Троицко-купальские символы (троицкая березка, ку­пальское деревце, майское деревце. Куст, Тополя, колосок. Зеле­ный Юрий, троицкая кукла. Семик и Семичиха, Кострома, Ярила, весна, русалка, ведьма. Купала, Маринка, Иван/Ян, «король», ку­кушка, воробей, утушка, шуляк/коршун, стрела/сула).Ве­сенне-летние календарные символы в балканославянских традициях (Лазар, Мара-Лишанка, невеста, Еньова буля). — Итоги.

Глава 2. Календарные костры: география и символика 663

География календарных костров. — Технология календарных кост­ров (время; место; сбор материала и участники; формы календарных костров). — Символика и функции календарных костров (очисти­тельная; уничтожение нечистой силы; апотропеическая; продуци­рующая; любовно-брачная; посвятительная); символика пасхальных

костров.

Лірщиионния СDyxom Лулыпура (Зі 1

Т. А. Агапкина 2

Часть I 17

Характеристика времени 22

Тема возвращения предков 24

Концепт «плохой смерти» 26

ХТОНИЧЕСКИЕ ЖИВОТНЫЕ 29

Последствия нарушения календарных запретов 32

Итоги 38

Дом 44

Н Глава 4 65

И Глава 85

Скот 131

Часть II 171

Ш Глава 6 295

Воды 371

Часть III 380

Итоги 439

ВЕДЕНИЕ



редлагаемая вниманию читателей монография посвящена ве­



сенне-летнему циклу славянского народного календаря — под­системы традиционной культуры, моделирующей представления о природных изменениях и связанных с ними циклах хозяйственной и социальной деятельности. Народный календарь воплощается во всей совокупности жанров и форм духовной культуры: в фольклор­ном слове, языке, верованиях и сезонных обычаях.

В течение более чем 150 лет славянский народный календарь, взятый во множестве его составляющих (обрядовый фольклор, празд­ничные ряжения, обходы дворов, названия праздников, маски и др.), постоянно привлекал к себе внимание собирателей и исследователей: фольклористов, этнографов, музыковедов, диалектологов. В резуль­тате к настоящему времени его по праву можно считать едва ли не самым тщательно описанным фрагментом традиционной культуры. Материалы, посвященные сезонным праздникам, фиксировались на протяжении всей собирательской деятельности последних полутора веков и составляют на данный момент весьма репрезентативное со­брание.

Немало сделано в области изучения календарного фольклора и обрядов восточных славян. Начиная с исследования А. А. По- тебни «Объяснения малорусских и сродных народных песен» (1883; 1887) 2, один из томов которого посвящен символике весенних песен, рассматриваемых в контексте сопутствующих им обрядов, с работ

А. Н. Веселовского — о св. Георгии и связанном с его именем празд­нике, о русалиях и купальской обрядности, с книги Е. В. Аничкова «Весенняя обрядовая песня на Западе и у славян» (1903, ч. 1), ори­ентированной на исследование истоков весенних праздников и взаимо­связи календарных обрядов и фольклора, интерес к весенне-летнему циклу славянского календаря в той или иной степени присутствовал в отечественной науке всегда.

В советское и постсоветское время интерес к народному кален­дарю находил воплощение по преимуществу в работах описательных, по сути — в компендиумах материалов, фактически продолжавших традицию ранних русских компилятивных собраний И. М. Сне­гирева, А. И. Терещенко и И. П. Сахарова. Таковы «Круглый год: Русский земледельческий календарь», составленный А. Ф. Не­крыловой; «Земляробчы каляндар (Абрады і звычаі)» (по белорус­скому календарю), «Місяцелік: Украінський народний календар» В. Скуратовского (по украинскому) и множество других изданий.

Кроме того, в центре внимания были, как правило, отдельные со­ставляющие традиционного календаря: обрядовые песни (ср. работы Ю. Г. Круглова) и их издания, ср. собрание И. И. Земцовского «Поэзия крестьянских праздников» и новейшие публикации обрядо­вых песен в серии «Библиотека русского фольклора» — по русской традиции, а также два академических тома из серии «Белорусское на­родное творчество» — «Веснавыя песні» и «Купальскія і пятроускія песні», календарь отдельных локальных и региональных традиций (вспомним работу Ф. Ф. Болонева о календаре семейских Забайкалья, публикацию календаря московского региона в серии «Фольклорные сокровища Московской земли», «Ветлужский фольклор. Народный календарь», описание нижегородских календарных праздников и др.).

При наличии огромного числа источников по восточнославян­скому календарю, к сожалению, приходится констатировать отсут­ствие строгой систематизации материала. В настоящий момент в отечественной науке явно недостает указателей сюжетов и мотивов отдельных жанров календарного фольклора 3; практически нет атла­сов, показывающих распространение на восточнославянской терри­тории тех или иных сюжетов, верований, названий основных кален­дарных праздников, календарных обрядов и иных единиц, значи­мых для календарной системы.

Сопоставительных работ по славянскому календарю, к сожале­нию, откровенно мало: к ним можно отнести книгу В. К. Соколовой «Весенне-летние календарные обряды русских, украинцев и бело­русов. XIX — начало XX в.» (М., 1979) и известную коллектив­ную монографию «Календарные обычаи и обряды в странах зару­бежной Европы» (М., 1977. Весенние праздники; М., 1978. Лет­не-осенние праздники; М., 1983. Исторические корни и развитие обычаев), специальные главы в которых посвящены отдельным сла­вянским народам. Приходится признать, однако, что — при всех несомненных достоинствах указанных работ и их новаторском для своего времени характере — сопоставительный аспект исследования был в большинстве своем сведен в них к последовательному изло­жению календарных обычаев отдельных народов.

На этом фоне в методологическом отношении заметно выделя­ются несколько работ. Прежде всего это новаторская для своего времени книга В. И. Чичерова «Зимний период русского земле­дельческого календаря XVI—XIX вв.» (М., 1957), в которой фак­тически впервые предложен анализ отдельного календарного цикла, взятого во всей совокупности функционирующих на его протяжении форм народной культуры (примет, поверий, песен, обычаев, обрядов, игр, гаданий) и во всем разнообразии составляющих его календарных праздников, периодов и почитаемых дат (не только крупных типа святок, но — что принципиально важно — и самых мелких, каза­лось бы незначительных). Это также и книга Л. Н. Виноградовой «Зимняя календарная поэзия западных и восточных славян. Генезис и типология колядования» (М., 1982), где сделана попытка иссле­довать мифопоэтическую семантику святочного времени на мате­риале рассматриваемого в единстве восточно- и западнославянского календаря. Что же касается весенне-летнего цикла, то лишь в книге Т. А. Берниггам «Молодежь в обрядовой жизни русской общины» (А, 1988) и в недавно вышедшей монографии О. А. Пашиной «Календарно-песенный цикл у восточных славян» (М., 1998) пред­принята попытка целостного рассмотрения восточнославянского ка­лендаря в аспекте его семантики и функционирования в системе традиционной культуры. Конечно, особое место в этом ряду зани­мает книга В. Я. Проппа «Русские аграрные праздники» (Л., 1963), но о ней мы скажем чуть ниже. Многие методологические принци­пы и приемы анализа народного календаря, используемые нами в монографии, есть результат осмысления этих работ и высказанных в них идей и соображений.

Вместе с тем изменения, происходящие в отечественной фило­логической науке последних десятилетий, активизация исследований (этнолингвистических, фольклористических, семиотических, этно­графических), посвященных различным аспектам традиционной культуры народа, ее истокам, семантике, символике, прагматике, функционированию и многим другим проблемам, вызвала к жизни огромный поток работ, затрагивающих более частные проблемы, в том числе и те, которые имеют отношение к народному календарю. Обзор этой литературы — слишком обширной, чтобы охватить ее в небольшом Введении, — перенесен нами в соответствующие главы и соотнесен с изложением конкретной проблематики той или иной главы. Отметим лишь появление ряда коллективных трудов и сбор­ников статей, посвященных изучению представлений о времени, а

также структуры, происхождения и семантики календарей разных

з

народов мира, в том числе славянских .

В южнославянской научной традиции, где материалы по народному календарю в массе своей прекрасно изданы в составе многочисленных региональных монографий по болгарской, македон­ской, сербской, хорватской и словенской традициям (более полусот­ни этих монографий мы используем в книге), а также в виде совре­менных компендиумов, к каковым принадлежат «Праздничный год словенцев» Н. Курета (Kuret 1965—1970), «Календарные обычаи у сербов» М. Недельковича (Недел>ковиЬ 1993), «Македонские праздники и обычаи» М. Китевского (Китевски 1996), «Календар­ные обычаи сербов в Воеводине» М. Босич (БосиК 1996) и мн. др. Что же касается исследований отдельных календарных праздников и периодов, то здесь также сделано немало: назовем хотя бы выпуски «Македонского фольклора» (1973, № 12) и «Этнокультурологиче- ского сборника» (Етно-културолошки зборник. Сврл>иг, 1996, № 2), специально посвященные проблемам календаря и календарного фольк­лора, а также исследования Р. Попова по календарной мифологии болгарской традиции (Попов 1987, 1989, 1990, 1991 и др.). В ана­литических работах ученые из южнославянских стран отдают пред­почтение изучению архаических истоков календарных сюжетов или обычаев, взятых во всей совокупности балканских народных тради­ций (как славянских, так и неславянских), а также их взаимопересече- ний, взаимовлияний и региональных связей. Именно «балканскость» является доминирующей темой большинства сопоставительных ра­бот, посвященных южнославянской народной культуре в целом и народному календарю, в частности.

В западнославянской научной традиции при наличии значительного числа обобщающих работ и компендиумов предпоч­тение также отдается региональным монографиям (как способу цельного представления материальной и духовной культуры опреде­ленного региона). Эта тенденция, начиная с многотомного труда О. Кольберга (О. Kolberg. Dziela wszystkie), активно продолжается и по сей день, см. такие монографии, как «Горегронье» (Horehronie. Bratislava, 1969), «Замагурье» (Zamagurie. Poprad; Kosice, 1972), «Календарные обычаи южночешского Собенова» (Fr. Vancik. Kalen- darm obyceje z Jihoceskeho Sobenova. Praha, 1969), «Лугачёвицкое Залесье» (A. Vaclavfk. Luhacovske Zalesf: Luhacovice, 1930), «Об­рядовый год в Поморье» В. Стельмаховской (В. Stelmachowska. Rok obrz^dowy па Pomorzu. Toruri, 1933), «Обычаи, обряды и веро­вания Мазуров и вармяков» А. Шифер (A. Szyfer. Zwyczaje, obrz^dy i wierzenia Mazurow i Warmiakow. Olsztyn, 1975), «Календарные обычаи и обряды в Силезии» Я. Посьпеха (J. Pospiech. Zwyczaje i obrz^dy doroczne na Sl^sku. Opole, 1987), «Народ в Татрах» Я. Олейника (J. Olejnfk. Lud pod Tatrami. Martin, 1978) и мн. др.

Из исследований по западнославянскому календарю особо стоит отметить несколько обобщающих работ: «Духовная культура словац­кого народа» Р. Беднарика (R. Bednarik. Duchovna kultura slovenskeho ludu. Bratislava, 1943), раздел «Календарные обычаи и обряды» Я. Дыдовичовой (J. Dydowiczowa. Zwyczaje i obrz^dy doroczne) в коллективной монографии «Народная культура Великопольши» (Kul­tura ludowa Wielkopolski. Poznan, 1967), книги Ч. Зибрта «Веселые минуты в жизни чешского народа» (Vesele chvfle v zivote lidu ceskeho, Praha, Vysehrad, 1950), А. Вацлавика «Календарные обычаи и на­родное искусство» (A. Vaclavfk. Vyrocnf obyceje a lidove umeni. Praha, 1959), Я. Томеша «Масленичные, весенние и летние обычаи в Моравской Валахии» (J. Tomes. Masopustnf, jarnf a letni obyceje na Moravskem Valassku. Straznice, 1972), защищенную в 1996 г. кан­дидатскую диссертацию М. М. Валенцовой «Терминология чешской и словацкой календарной обрядности» (Валенцова 1996), коллек­тивные труды «Календарные обычаи» (Vyrocm obyceje. Brno, 1982) и «Масленичные традиции» (Masopustm tradice. Brno, 1979) и др.

Особенностью работ западнославянских исследователей является преимущественное внимание к социальным аспектам календаря, к проблемам, связанным с теми изменениями в календаре, которые обусловлены разрушением традиционной культуры, к городским фор­мам бытования календарных праздников, т.е. ко всему тому, что можно назвать «современным состоянием традиционного календаря».

В исследованиях по западнославянскому календарю всегда уде­лялось особое внимание его ареальному аспекту, что отразилось в создании серии атласов, среди которых назовем «Атлас народной культуры в Польше» К. Мошиньского, «Этнографический атлас Словакии», а также начатый «Польский этнографический атлас», включающий тома по духовной культуре, в том числе календарю.

Вместе с тем, несмотря на очевидные достижения в описании и изучении славянского календаря, во многих отношениях эта тема остается для исследователей terra incognita.

В отечественных и некоторых зарубежных работах (монографиях, главах коллективных трудов по духовной культуре того или иного славянского народа или крупного региона, в статьях), посвященных традиционному календарю, наблюдается хорошо известная разобщен­ность между представителями отдельных гуманитарных дисциплин (прежде всего — фольклористами, этнолингвистами и этнографами). Стремление (осознанное или неосознанное, теоретическое или прак­тическое) к изучению сугубо «своего» материала (будь то фольк­лорный текст, обряд или календарная терминология) неизбежно приводило к искажению общей картины бытования славянского ка­лендаря и природы самого этого явления традиционной культуры, к расщеплению целостной системы духовной культуры на составляю­щие, формально принадлежащие разным дисциплинам. Единство объекта исследования — народного календаря — зачастую попро­сту игнорировалось в угоду «чистоте» научной дисциплины.

Такой подход, характерный главным образом для советского пе­риода развития отечественной науки, всегда вызывал определенное недоумение и несогласие, однако наиболее аргументированно и ве­сомо возражения в его адрес стали звучать в последние два десяти­летия. Н. И. Толстой писал по этому поводу: «Чрезмерно узкое определение фольклора как исключительно словесного народного творчества, ограниченного рядом особо выделенных жанров и тек­стов, имеющих художественную ценность, оставляет вне пределов фольклора обширные области народных представлений, народных знаний и народного поведения, которые как раз и связывают фольклор с другими элементами культуры. Рассмотрение обрядо­вых поэтических фольклорных текстов вне обряда, так же как и словесной стороны заговора вне ее действенной и предметной сто­рон, ведет к отрыву текста от функции, от действий и представле­ний, породивших этот текст, к одностороннему пониманию текста и фольклора»4. Десятью годами позже Б. Н. Путилов счел необхо­димым сформулировать свое мнение по тому же вопросу, взяв, од­нако, за точку отсчета не традиционную культуру в целом, а именно фольклор как ее органическую часть. «Фольклорист, — писал он, — не должен бояться, что, расширяя поле фольклора, он неизбежно вторгается в сферы, принадлежащие собственно лингвистике, диа­лектологии, этнонимике и т. п. Пересечение полей неизбежно, а вот

строгое соблюдение границ может привести к образованию „пустот",

о 5

вовсе оставленных наукой» .

Эти суждения, высказанные уже ушедшими от нас классиками отечественной филологической науки, в полной мере приложимы к состоянию изучения традиционного календаря. Его исследователю приходится иметь дело с крайне неоднородным материалом, ведь славянский календарь представляет собой весьма пестрое образова­ние, сформировавшееся в результате совокупного действия целого ряда факторов: преобразования и переосмысления элементов языче­ского календаря под влиянием христианской церкви, спонтанного развития отдельных локальных традиций, усвоения разнообразных меж- и инославянских влияний. Немалую роль в становлении сла­вянского календаря сыграли конфессиональные различия, а для юж­нославянских традиций — также и фактор вхождения этноса в бал­канский культурно-языковой союз. Воссоздание истории тех или иных фрагментов календаря затруднено недостатком исторических данных, сложностью в поисках «посредников» (в тех случаях, когда речь идет об историческом отождествлении явлений, принадлежа­щих этносам, живущим в значительном удалении друг от друга), невозможностью надежного разграничения генетического родства некоторых явлений, этнических и типологических универсалий и случаев прямого заимствования. Однако главная проблема состоит все же в комплексности самого народного календаря, где каждый элемент: календарная песня и пословица, обычай, название кален­дарного праздника или детали праздничного реквизита — находится в неразрывной связи с другими элементами системы.

Все сказанное выше приводит нас к необходимости обозначить общий подход предлагаемого исследования как комплексный фольк­лорно-этнолингвистический, при котором весенне-летний цикл на­родного календаря рассматривается, во-первых, в совокупности всех его жанровых составляющих и, во-вторых, в контексте славянской духовной культуры как ее органическая часть.

Согласно логике обозначенного выше подхода, объектом иссле­дования оказывается значительная часть явлений традиционной духовной культуры, которые бытуют в рамках календарной сис­темы 5. К ним относятся:

  • все жанры фольклорного слова, зафиксированные в составе календарных праздников, т.е. календарные обрядовые и необрядовые песни, огромный пласт календарных паремий (пословицы, поговорки, речения), календарные приметы, гадания, ритуальная речь (тексты, звучащие в составе обряда, реплики его исполнителей, благопожелания, проклятия, похваль­бы, дразнилки и мн. др.), клишированные запреты и их мотиви­ровки, мифологические поверья, рассказы и иные формы «кален­дарной прозы», описывающие процессы замирания и возрожде­ния природы, ее постоянного движения и обновления, былички о демонологических персонажах, активизирующихся в разные пе­риоды календаря, и др.;

  • традиционные мифологические верования, не всегда оформленные в виде мифологических рассказов, но содержащие этнокультурно значимую информацию о той или иной календар­ной дате или празднике. Речь в данном случае идет не столько о мифологическом повествовании, т. е. о мифологемах, заключен­ных в повествовательных текстах, сколько в значительной степени — о так называемой «имплицитной» мифологии, т. е. о мифопоэтиче­ских воззрениях и представлениях, которые можно извлечь из анализа календарной терминологии, фразеологии, верований, гада­ний и магических практик1.

  • календарная терминология и фразеология: хронони- мы — названия праздников, почитаемых дней и периодов, своей внутренней формой указывающие на семантику праздника, обо­значающие ритуалы, магические действия, исполнителей песен, обрядов и др.;

  • описания праздников, обрядов и обычаев, функцио­нирующих в календарной системе. При этом мы исходим из принятого в настоящее время понимания традиционного обряда как «культурного текста, включающего в себя элементы, при­надлежащие разным кодам» 6.

Таким образом, мы будем рассматривать явления, относящиеся к четырем сферам духовной культуры: фольклору, языку, мифологии и обрядности. Выбор материала, оказывающегося в фокусе нашего внимания в том или другом разделе книги, зависит не от воли или предпочтений автора, а диктуется самим календарем. Если тема или сюжет, которые нам предстоит рассмотреть, воплощаются в мате­риале фольклорного слова, то мы будем исследовать преимущест­венно календарные паремии и обрядовые песни. Если же тема освеща­ется в традиции на языке ритуала, то именно его реалии станут рас­сматриваться в той или иной главе.

Такой подход, подчеркнем еще раз, связан с выделением прин­ципиально нового объекта исследования — славянского календаря как целостной подсистемы, входящей в свою очередь в систему сла­вянской духовной культуры.

Материалы по фольклору, традиционным верованиям, обрядам и языку народного календаря мы заимствуем прежде всего из огромной массы славянских фольклорных и этнографических источников, диа­лектных словарей, из собственных полевых записей, сделанных глав­ным образом в Полесье в 1980-е гг., а также из ряда архивов, список которых можно найти в общей библиографии к книге.

Следующий методологический принцип, лежащий в основе моно­графии, касается предмета исследования и потому, заметим, являет­ся самым важным. До настоящего времени в работах, посвященных традиционному календарю, предметом исследования была по пре­имуществу субстанциональная сторона календаря — календарный фольклор (в фольклористике) или ритуал (в этнологии), народная терминология (в этнолингвистике и диалектологии) или народная музыка (в этномузыковедении). Однако мы убеждены, что толь­ко содержательный план субстанционально раз­личных форм культурыфольклора, народной тер­минологии и обрядностиявляется той объеди­няющей основой, которая делает их сопоставимыми друг с другом, только мифопоэтическая семантика «собирает» и организует эти самостоятельные фор­мы традиционной культуры в единую систему народ­ного календаря.

Изучение смысловой стороны славянского календаря и состав­ляет предмет исследования.

Преимущественное внимание к содержательному аспекту духов­ной культуры исходит из фундаментальной идеи интегральности этой культуры, единства мифопоэтической семантики всех ее ком­понентов, что обусловлено в свою очередь общей системой народ­ных представлений о мире и человеке. Заметим, что именно собы­тийная основа календаря определяет ту концепцию времени, кото­рая заложена, например, в традиционных славянских (и не только славянских) названиях месяцев. Как известно, они являются в массе своей «назывными», т. е. определяют месяц по названию того собы­тия (природной или хозяйственной жизни), которое представлялось главным для этого месяца, ср. хрестоматийные русские названия марта: каплюжник, дорогоруиіителъ; апреля: снег огон, цветень; мая: травень и т.д. Календарное время — это всегда время како­го-нибудь события из жизни природы (циклически проходящей че­рез все этапы — от пробуждения до замирания) или связанной с нею хозяйственной деятельности человека.

Большинство работ, посвященных славянскому календарю в це­лом и весенне-летнему циклу в частности — как в отечественной науке последних полутора веков, так и в зарубежной славистике, — имело по преимуществу описательно-систематизирующий характер. Мы уже упоминали о том, что многочисленные и весьма разнооб­разные по составу и функциям весенне-летние праздники и их фольклор рассматривались в этих работах, как правило, в соответ­ствии с их календарной последовательностью. Основное внимание в литературе по славянскому календарю уделялось наиболее заметным, крупным праздникам весенне-летнего цикла (масленице, Пасхе, Юрь­еву дню, Троице и Купале).

Однако для целей нашего исследования такая строгая календарная последовательность изложения материала видится не самой удачной. Одни и те же сезонные верования, календарные песни, паремии и обычаи приурочиваются, как правило, не к одному календарному празднику, а бытуют в рамках протяженных календарных периодов (до двух месяцев), определяя тем самым мифопоэтическую семантику последних. В таком случае именно мифопоэтическое содержание ка­лендарного времени оказывается той внутренней связкой, которая объ­единяет внешне различные и порой далеко отстоящие друг от друга сезонные праздники в единый календарный цикл, — так же, как это мифопоэтическое содержание объединяет и сополагает в едином эт­нокультурном тексте субстанционально различные элементы кален­дарной системы (фольклорный текст, календарный термин и обряд).

Вот почему при изучении весенне-летнего цикла славянского ка­лендаря нам кажется целесообразным отказаться от традиционного жестко «хронологического» подхода к материалу (т.е. от последователь­ного изучения масленичных, великопостных, пасхальных, юрьевских, троицких и купальских мифопоэтических констант). Для осмысления содержательной стороны весенне-летнего цикла как целостного образо­вания, сохраняющего межэтническое (общеславянское) единство, важно изучать не семантику отдельных календарных праздников, а исследовать возможно более полный перечень (набор) общесла­вянских мифопоэтических доминант (т. е. содержательных схожде­ний) в области всего весенне-летнего цикла славянского календаря и их основные жанровые и ареальные вариации. Это и есть цель нашей работы.

Под мифопоэтической доминантой7 (она и является предме­том изучения в монографии) мы понимаем некую общую тему (содержательное схождение), которая — наряду с несколькими другими — пронизывает определенный календарный период, при­сутствует на всем его протяжении и воплощается во всех его жанро­вых формах. Устойчивый и ограниченный набор таких доминант (или доминантных тем) объединяет целый комплекс верований, примет, песен, других фольклорных текстов, обычаев и запретов, функционирующих на этом отрезке календаря, и в конечном счете формирует то, что можно назвать мифопоэтической семантикой ка­лендарного времени.

Мифопоэтическая доминанта рассматривается нами как целост­ная единица содержания («тема», лейтмотив), действующая в поле фольклорной традиции и выраженная средствами разных языков культуры. Каждая такая календарная тема (будь то «Возвращение и поминовение предков», «Русальская тема», «Очистительная те­ма» или «Тема весеннего новолетия») варьируется в фольклор­но-этнокультурном дискурсе, проявляя себя то через календарное поверье, то через песню или паремию, то через название праздника или содержание обряда.

В современной филологической науке понятия, аналогичные ми­фопоэтической доминанте, используются довольно широко, хотя полной ясности их значений, к сожалению, пока нет. Так, для ис­следователей древнерусской литературы термином, во многом кор­релирующим с предложенным выше, является топос, топика (хотя чаще под топикой все же понимаются сугубо текстовые схождения). Для отечественных фольклористов близким понятием оказались этнопоэтические константы (предложенные В. М. Гацаком) — «...стилевые и сюжетно-повествовательные координаты изображае­мого фольклорного мира в непосредственно текстовом... воплощении: вербальном... музыкальном... акциональном... предметном...»; по мысли

В. М. Гацака, за этим понятием стоит «объединяющее представление о фольклоре как многосубстанциональном явлении» (Гацак 2000, 7). Однако поскольку в современной научной фольклористической практике понятие этнопоэтические константы в большей мере применимо все же к собственно вербальной составляющей фолькло­ра (поэтические формулы и пр.), мы решились предложить термин мифопоэтическая доминанта (доминантная тема), предполагая использовать его для обозначения исключительно содержательной стороны фольклорной культуры.

Календарное время, о мифопоэтической семантике которого мы говорим, входит также в систему народной аксиологии: наряду с другими элементами традиционной картины мира (прежде всего пространством) время получает качественные характеристики и воспринимается как неоднородное8. Оно «наделяется положитель­ной и отрицательной оценкой, включается в ритуальную и магиче­скую практику, получает символическую интерпретацию и благода­ря этому служит одним из важнейших культурных инструментов упорядочения мира и регламентации человеческой жизни» (Толстая

  1. 78). Как отмечают исследователи календаря, «...представление

о том, что время как объективная реальность содержит собственные, только ему присущие качественные характеристики, могущие быть ус­военными человеком при соблюдении определенных правил, во мно­гом определяло стратегию жизни» (Назаренко 1999, 27). И, заме­тим, наоборот: человек или вещь, обладающие некими качествами, в определенные моменты календарного года могли так или иначе по­влиять на время: сделать его более благоприятным к человеку или же передать ему негативные свойства.

Наш подход во многом близок тому, что представлен в книге

В. Я. Проппа «Русские аграрные праздники». Это сходство обусловлено двумя обстоятельствами. Во-первых, «морфологическим» принципом изучения календаря, т. е. принципом выделения, описания и исследо­вания неких базовых элементов календарной системы, трактуемых как повторяющиеся и способные выступать в различных комбинациях с другими, аналогичными им элементами (для нас такими элементами яв­ляются мифопоэтические доминанты). Во-вторых, тем, что для Проп­па, как и для нас, существен более широкий, нежели один праздник, календарный контекст, на протяжении которого эти элементы наблю­даются и исследуются: Пропп рассматривает повторяющиеся ритуаль­ные элементы календаря на материале всего годового круга; мы также изучаем мифопоэтические доминанты не отдельных праздников, а всего весенне-летнего цикла.

Однако есть и расхождения. Отличие нашего подхода от того, что был предложен в книге Проппа, определяется следующими моментами. Если для Проппа основными единицами исследования были преиму­щественно ритуальные (формальные) элементы календаря (поминовение усопших, обрядовая еда, культ растений и др.), т. е. его субстанцио­нальные единицы, то нас интересуют содержание календаря, система его мифопоэтических доминант, для которой и фольклор, и ритуалы, н терминология — лишь формы, способы выражения этого содержания.

Второе существенное отличие состоит в том, что если для Проппа раз­личия между отдельными календарными циклами, или сезонами, фактиче­ски не играли никакой роли (он изучал повторяемость ритуальных элемен­тов в рамках всего годового цикла), то для нас каждый сезон — самостоя­тельный фрагмент годового круга, со своими особыми мифопоэтическими константами, которые и формируют неповторимый образ этого сезона.

В заявленной выше теме монографии важно не только то, что ее объектом является народный календарь, но также и то, что этот ка­лендарь — славянский. Однако суть этой проблемы — не только в использовании материала разных славянских традиций. Следующая существенная в методологическом отношении особенность исследо­вания состоит в том, что в центре внимания оказываются не просто факты, взятые из русских, польских, болгарских и других календар­ных праздников, а лишь те, которые имеют общеславянский харак­тер, т. е. в той или иной степени существенны для календаря всех трех (в крайнем случае — двух) славянских традиций: восточно-, западно- и южнославянской. К сожалению, сопоставительных работ, посвященных славянскому календарю в целом, до сих пор фактически не было.

Таким образом, исследуя общеславянские основы календаря (со­держательные схождения в области весенне-летнего народного кален­даря отдельных славянских традиций), мы попытаемся приблизиться к проблеме происхождения его базисных компонентов (мифопоэ­тических доминантных тем), которые могли бы — гипотетически рассуждая — иметь праславянские истоки.

Методологическая установка на постижение общеславянской ос­новы славянского календаря своим логическим продолжением (и в известной степени — противовесом) имеет такую особенность ис­следования, как его ареалогический аспект, пристальное внимание к географии изучаемых явлений, понимание того, что ареальные на­блюдения (поданные в виде карты-схемы или без оной) — не про­сто иллюстрация материала, а важнейший инструмент комплексного фольклорно-этнолингвистического исследования. К счастью, ареа- логические наблюдения и понимание необходимости учета геогра­фии явлений традиционной культуры, ее разных жанров и сфер, как кажется, достаточно прочно вошли в современную практику изуче­ния народной культуры, диалектный характер которой признается ее важнейшим свойством. Для современных гуманитарных дисцип­лин, занятых изучением традиционных форм культуры, в том числе для фольклористики, «актуальным становится вопрос о создании продуманной серии карт (атласов) для выяснения общих законо­мерностей формирования и развития ареалов бытования фольклор­ных явлений и их соотношения с этническими границами, границами этнических групп и языковыми изоглоссами...» (Чистов 1986, 79). Диалектное представление того или иного материала важно еще и потому, что «дает исследователю в руки готовую типологию изучае­мого явления, показывая закрепленные за разными регионами его разновидности, формы, типы и их иерархию» (Толстая 1995а, 2). Ареальный аспект исследования имеет особое значение для изуче­ния традиционного календаря и календарного фольклора, тесней­шим образом связанного с региональными фольклорными и в целом этнокультурными традициями.

Из сказанного выше следует, что наша работа носит по преиму­ществу сравнительно-типологический характер. Она предполагает установление и последующее сопоставительное исследование явлений, принадлежащих всем славянским народам и взятых в совокупности основных их вариантов (как жанровых, так и локальных). В каждом конкретном случае изучение вариативности (в том числе «диалекто­логии») календарного сюжета или мотива позволяет отделить частное от общего, локальное (в широком смысле) от общеславянского (суще­ствующего, разумеется, не как этнокультурная реальность, а как умозрительный инвариант). Типологический анализ с его методи­кой моделирования глубинных типовых сюжетов и мотивов дает воз­можность обобщить огромный и весьма разнородный в жанровом и диалектном отношении эмпирический материал путем сведения его к ограниченному набору мифопоэтических доминант-инвариантов.

Что же касается собственно ареалогических наблюдений, то в нашей книге они предшествуют типологическим, составляя основу сравнительно-типологического исследования, поскольку географи­ческое распределение различных вариантов реализации некоего ти­пового сюжета или мотива из сферы календаря дает необходимую информацию для установления внутренней типологии изучаемого явления.

В годовой структуре календаря весенне-летнему циклу отведено особое место. И хотя традиционный славянский год делится прежде всего на зиму и лето (у южных славян специально на два полугодия: летнее — юрьевское и зимнее — дмитровское), а весна считается предсезоньем (ср. ее названия в южнославянских языках типа болг. пролет ’пред-лето’), тем не менее этот — переходный, промежу­точный — сезон является важнейшим в календаре: как по количе­ству мифологем, проигрываемых на всем его протяжении, так и по их значимости. Именно время от конца зимы и до начала жатвы (т. е. то, которое мы и называем весенне-летним) оказывается наи­более существенным с точки зрения его роли в природном и хозяй­ственном циклах, ибо на него приходится самый важный этап кос­мобиологического цикла: пробуждение природы и связанные с этим этапы хозяйственной деятельности, от которых зависят урожай и общее благополучие традиционного сообщества. Начало весны яв­ляется основной календарной границей, границей старого и нового годов, при том что само празднование новолетия в той или иной эт­нокультурной традиции или в ту или иную эпоху приурочено к

  1. января, 1 марта или 1 сентября.

Весенне-летний цикл по своей протяженности захватывает почти половину года: его началом мы считаем первые числа февраля (осо­бенно активно реализующие свои весенние значения прежде всего у южных славян), а его конец приходится на троицко-ивановско-пет- ровские праздники конца июня — начала июля.

Исследуемый цикл подразделяется нами на два периода: зим- не-весеннее порубежье (ранневесенний период) и конец весны и начало лета (условно говоря — поздневесенний период), граница между которыми проходит по пасхально-юрьевско-марковским праздникам. Ранневесенний период охватывает традиционные празд­ники и календарные даты февраля, марта и отчасти апреля. Поздне- весенний — праздники и даты второй половины весны и начала ле­та (отчасти апреля, мая, июня). Поэтому в первой части моногра­фии «Зимне-весеннее порубежье» рассматриваются мифопоэтиче­ские константы, типологически связанные с концептом архаического весеннего новолетия. Во второй части книги «Конец весны и начало лета» исследуются мифопоэтические константы и сюжеты второй по­ловины весны, периода расцвета природы и активной хозяйственной деятельности. И, наконец, в книге есть и третья часть, посвященная проблемам формирования календарного символизма.

В монографию, помимо списка использованных источников, на­считывающего около тысячи позиций, включен также «Указатель основных тем, сюжетов, мотивов и ритуальных действий», призван­ный помочь читателю сориентироваться во множестве рассматри­ваемых в книге тем и сюжетов, а также «Предметно-тематический указатель» и «Указатель хрононимов».

Часть
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   102

перейти в каталог файлов
связь с админом